Магический мир. Введение в историю магического мышления

Иллюстрируя культурную динамику, свойственную магическим институтам порчи и сглаза, Де Мартино предлагает нашему вниманию следующие размышления:

здесь также заявляют о себе реальные практики, которые для нас, в той мере, в какой мы сохраняем верность господствующему характеру нашей цивилизации, не существуют (да и как они могли бы существовать в цивилизации, в которой присутствие определено и гарантировано, вследствие чего бытие-в-мире больше не представляет собой проблемы, определяющей облик культуры)?[78]

В рассуждениях Де Мартино понятие «верности» нельзя свести к неколебимой приверженности приобретенным навыкам. Как отмечалось выше, верность подразумевает осознание культурных завоеваний прошлого, нацеленное продолжение их благодаря актуализации заключенных в них, но еще не нашедших выражения потенций. Здесь берет начало исторический процесс, теоретически бесконечный, потому что уже достигнутые результаты открывают путь к достижению все новых целей.

Тема верности переходит из «Магического мира» в опубликованную посмертно книгу, которая, во многих отношениях, была его идеальным завершением; «Конец мира» содержит в себе теоретическую систематизацию этого феномена и в полной мере проясняет его смысл. Отправным пунктом рефлексии выступает базовое понятие «трансцендирования ситуации в ценность», в котором заключена суть человеческого присутствия нуждающегося для поддержания своего существования в опоре на семейное, «домашнее», привычное. Чтобы дать этой опоре имя, Де Мартино предложил понятие «домашности мира», означающее формировавшийся тысячелетиями круг человеческой деятельности: только посредством этой анонимной домашности мира оказывается возможно поддерживать его существование в чередовании вечно обновляющихся «моих», конкретных и индивидуальных, решений[79]. Фактором, трансформирующим внешнее пространство в мир как «культурную родину действия», выступает совокупность знаков, маршрутов действия, прочерченных минувшими поколениями, которые требуют верности к себе, ибо они представляют почву и родину, в которых коренится личный долг каждого сегодня[80]. Другими словами, верность вариантам действия, избранным нашими предшественниками, открывает возможность для ценностных инициатив, взыскуемых настоящим временем: верность и инициатива находятся друг с другом в диалектической связи, распад которой знаменует разрушение мира и утрату присутствия в нем[81].

Перенос, о котором говорит Казес, свидетельствует о влиянии, которое историческое настоящее – трагедия войны, поставившей западную цивилизацию на грань гибели – оказывает на конфигурацию магической драмы. Этот род осмоса, взаимного проникновения, происходящего на самом высоком уровне, характерен для структуры «Магического мира», в лоне которого создается методологический инструментарий, необходимый для декодификации «культурно чуждого» посредством более глубокого осознания исторических предпосылок культурной идентичности Запада. Достаточно указать здесь на тему антимагического поворота, продукта эллинистически-христианской антропологии, предусматривающего преодоление экзистенциальной прекарности. За пределами этого уровня открывается, как бы неявно, новое познавательное измерение, значительно обогащающее архитектонику произведения: оно опирается на факторы, оказывающее регрессивное воздействие на западную цивилизацию, отчуждая ее от самой себя.

4.3. Место в строю