Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Татьяна Литвинова вспоминала (в изложении А. Терехова): «Мама сама виновата. Ну кто приводит в дом секс-бомбу?»[530] О том же пишет Дж. Карсуэлл: «Принятие З. в семью вызвало растущую симпатию между комиссаром и его приемной дочерью. Если Айви находила официальные приемы скучными, то З. нет и, шокируя многих, стала появляться на них вместе с Максимом. Однажды она даже явилась забирать его с работы в гетрах для верховой езды. Для Айви такое унижение было невыносимо. В ее душе таилось самолюбие, хоть оно и было несовместимо с многими ее убеждениями»[531]. Сама Айви позже говорила о Зине: «Она принадлежала к довольно низкоорганизованному типу – хорошенькая, довольно вульгарная и чрезвычайно сексуальная. Она очаровала меня, потому что была простой и искренней. В те дни мне казалось, что она будет превосходной отдушиной»[532].

Особняк Саввы Морозова на Спиридоновке. (Фото 1903 г.)

Она догадалась о связи мужа и «отдушины» летом, когда Литвинов захотел взять приемную дочь в Карловы Вары. После тяжелого, но по-английски корректного разговора супруги остались в одном доме, но в разных комнатах. Как ни странно, осталась и Зина – ее происходящее, казалось, мало беспокоило (по словам Татьяны, она «вообще была какая-то одноклеточная»). Теперь нарком часто ночевал на даче, а Айви пыталась отвлечься организацией вечеров, но на них приходило все меньше людей – общение с иностранцами стало опасным. Тогда она нашла новое увлечение – международный язык Basic English, который изобрел британский философ Чарльз Огден, знакомый ей еще на родине. Язык этот, набиравший популярность в Англии и других странах, был предельно упрощен и, в отличие от искусственного эсперанто, основан на знакомом многим английском. В Москву его привез энтузиаст-преподаватель Джок Ранц, считавший, что общий язык окажется необходимым в будущей мировой республике Советов. Айви тоже загорелась им, и Литвинов с облегчением предоставил супруге учеников из числа сотрудников НКИД – кому же еще первыми учить всемирный язык?

Литвинов с сыном Михаилом. (Фото из журнала «Огонек», 1936, № 19–20)

* * *

Куда более серьезные проблемы стояли перед наркомом в международной политике. Пакты с Францией и Чехословакией необходимо было конкретизировать военными соглашениями, но с этим сразу возникли сложности. Французские военные не хотели сотрудничать с Красной армией, боясь проникновения в свои войска-коммунистических идей. К тому же они скептически относились к советским военным возможностям и не думали, что французская армия нуждается в помощи русских. Со времен Первой мировой их стратегия зиждилась на обороне за хорошо укрепленными линиями. Именно такой была линия Мажино, построенная в 1928–1935 годах и названная по фамилии военного министра. Она была практически неприступна, но проходила только по границе Франции, оставив бельгийскую почти незащищенной. Французы наивно считали, что нейтралитет Бельгии остановит немцев, хотя в 1914 году они первым делом нарушили его.

В правительстве Фландена тоже не слишком верили в полезность советско-французского пакта и заключили его прежде всего затем, чтобы помешать соглашению Германии и СССР, как сам премьер откровенно признался Идену. Гитлер тоже не особенно беспокоился на этот счет – позже утверждалось, что он даже передал Лавалю свое согласие на «тур вальса с русскими». Впрочем, иллюзий не было и в Москве: в интервью «Правде» 29 марта 1935 года маршал Тухачевский отметил, что «французская армия с ее двадцатью дивизиями, наспех собранными подразделениями и медленными темпами мобилизации уже неспособна к активному противостоянию Германии»[533].

Литвинов тоже сознавал, что союз с Францией потерял большую часть значения, которое ему придавалось изначально. Понимал он и то, что силы нацистов быстро растут, о чем заявил в апреле: «Перевооружение Германии во всех сферах превзошло ожидания. Нет никаких сомнений в том, что Германия сейчас или в ближайшем будущем будет иметь численное превосходство над Францией в отношении сухопутных войск. Она очень скоро догонит и перегонит Францию и в военной авиации. Таким образом, Франция теряет свои позиции самого могущественного государства в Европе. Германия обладает гораздо большим военным потенциалом в отношении рабочей силы и военного производства, чем Франция»[534].