Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Важно и свидетельство Татьяны Литвиновой, которая 3 мая весь день не могла дозвониться до отца, а вечером он вернулся домой на Спиридоновку и сразу лег спать. Позже он рассказал ей, что был в этот день у Сталина и Молотов кричал на него: «Вы нас за дураков считаете!» Это была необычная откровенность – в те годы он никогда не говорил с близкими о своей работе. Только один раз, незадолго до отставки, она спросила его: «Я знаю, что война неизбежна, но не мог бы ты отложить ее лет на пятнадцать?» Литвинов сказал: «Значит, ты хочешь, чтобы твоего поколения это не коснулось». Она призналась, что хочет именно этого, и он сказал, что мир и правда одержим войной, но он не думает, что война и правда неизбежна[649].

* * *

Уже 4 мая Молотов с видом триумфатора появился в НКИД и выступил перед сотрудниками, обещая навести порядок (но никак не «покончить с синагогой»). Правда, позже он рассказывал поэту Феликсу Чуеву: «Сталин сказал мне: «Убери из наркомата евреев». Слава богу, что сказал! Дело в том, что евреи составляли там абсолютное большинство в руководстве и среди послов. Это, конечно, неправильно. Латыши и евреи… И каждый за собой целый хвост тащил. Причем свысока смотрели, когда я пришел, издевались над теми мерами, которые я начал проводить»[650]. С собой он привел нескольких молодых партийцев, включая Владимира Павлова, который вспоминал, как ему поручили разбор документов Литвинова: «Они хранились у него в хаотичном состоянии. Многие не были им даже прочитаны. Особенно это касалось донесений нашей разведки из-за рубежа. Ящики его письменного стола были «хранилищами» промасленных бумажек из-под бутербродов»[651].

Молотов действительно установил в ведомстве, дезорганизованном чистками, строгую дисциплину, не забывая регулярно напоминать про ошибки прежнего руководства. В июле 1939 года на партсобрании в наркомате он утверждал: «Товарищ Литвинов не смог обеспечить проведение партийной линии Центрального комитета КПСС в народном комиссариате. Неправильно говорить, что он не был большевиком, но что касается подбора и подготовки личного состава, комиссариат был не совсем большевистским, потому что товарищ Литвинов цеплялся за ряд людей, чуждых и враждебных партии и советскому государству, и демонстрировал беспартийное отношение к новым людям, пришедшим служить в комиссариат»[652].

Биограф Молотова В.А. Никонов опровергает распространенное мнение, что Молотов во главе НКИД действовал исключительно по указаниям Сталина, тогда как Литвинов вел самостоятельную политику. Он ссылается на сталинского переводчика Валентина Бережкова[653], который вспоминал: «Литвинов по самому малейшему поводу обращался за санкцией в ЦК ВКП(б), то есть фактически к Молотову, курировавшему внешнюю политику. Как нарком иностранных дел, Молотов пользовался большей самостоятельностью, быть может, и потому, что постоянно общался со Сталиным, имея, таким образом, возможность как бы между делом согласовать с ним тот или иной вопрос. Но все же, по моим наблюдениям, Молотов во многих случаях брал на себя ответственность»[654]. Следует, однако, учесть, что Молотову как ближайшему в то время соратнику Сталина позволялось то, что никак не мог позволить себе полуопальный Литвинов, который по любому поводу должен был запрашивать санкцию вождя.

В Европе молотовскую радость из-за увольнения Литвинова разделяли немногие. Одним из них был Юзеф Бек, заявивший: «Можно ожидать, что специфический антипольский подход этого человека, русского еврея по происхождению, исчезнет с его уходом»[655]. Радовался, конечно, и Гитлер, который даже вызвал к себе советника московского посольства Г. Хильгера (Шуленбург был с визитом в Иране), чтобы спросить о причинах отставки Литвинова. Хильгер, если верить его мемуарам, ответил следующее: «По моему твердому убеждению, он сделал это, потому что Литвинов настаивал на достижении взаимопонимания с Англией и Францией, в то время как Сталин считал, что западные державы нацелены на то, чтобы заставить Советский Союз в случае войны таскать каштаны из огня»[656].

После этого фюрер задал второй вопрос: может ли теперь Сталин достигнуть соглашения с Германией? Хильгер упомянул сталинскую речь 10 марта, в которой он говорил об отсутствии почвы для конфликта между Советским Союзом и Германией. Он удивился, что ни Гитлер, ни присутствовавший на встрече Риббентроп не помнят эту речь. По просьбе фюрера он рассказал о положении в Советском Союзе, чем вызвал, как узнал потом, недовольство. «Может быть, – сказал Гитлер Риббентропу, – Хильгер пал жертвой советской пропаганды. В этом случае его описание условий в Советском Союзе ничего не стоит. Но если он прав, тогда мы не можем терять время и обязаны принять меры, чтобы предотвратить дальнейшее укрепление советской власти»[657].