Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Приезд тов. Литвинова вызвал в США огромный интерес. Его осаждают многочисленные корреспонденты, фотографы, кинооператоры. Через радиостанцию компании «Нэшнл бродкастинг» тов. Литвинов выступил с краткой речью, в которой приветствовал американский народ и подчеркнул решимость Советского Союза продолжать борьбу до полной победы»[711].

На завтраке в советском консульстве Громыко поднял тост за здоровье гостя: «Наше руководство посольством было незрелым.

Встреча Литвинова в Вашингтоне. 6 декабря 1941 г. (Из открытых источников)

Теперь мы получаем выдающегося руководителя». Литвинов удивился: «Перед отлетом из Москвы я был у товарища Сталина. Иосиф Виссарионович сказал мне, что линия, которую осуществлял мой предшественник Уманский, была правильной»[712]. Неизвестно, была ли эта сцена в реальности, но она вполне согласуется и с очевидной симпатией посла к Уманскому, и с неприязнью, которой к нему сразу воспылал Громыко.

Уже через пару часов Литвинов снова отправился в путь и вечером 6 декабря был в Вашингтоне. На аэродроме его встречала толпа, где были представители Госдепартамента, журналисты, бизнесмены, его знакомые, включая бывшего посла Дэвиса, и просто зеваки. Не тратя времени на дежурные улыбки и приветствия, дипломат взял микрофон и начал первую из десятков речей, произнесенных им за полтора года в Америке: «Первое мое посещение этой столицы состоялось в весьма важный момент. В настоящее время я прибыл в еще более важный период, когда решаются судьбы всех народов – всего человечества. Я знаю, с каким огромным интересом и сочувствием следит американский народ за событиями на Восточном фронте, и я заверяю американский народ, что Красная Армия и все Вооруженные Силы Советского Союза будут и в дальнейшем продолжать борьбу с гитлеровской Германией с теми же упорством и мужеством, которые вызвали одобрение и восхищение всего мира»[713].

Он прилетел не вовремя. Уже через несколько часов внимание американцев было приковано к страшным новостям с Гавайев, где японцы атаковали базу военно-морского флота. Литвинов тут же написал об этом в Москву: «Неожиданные задержки в Тегеране и Багдаде (по вине англичан), из-за которых я должен был отказаться от более короткого пути на Америку и повернуть на Восток, раздражали меня и даже огорчали, но зато нам повезло в Гонолулу… Если бы оставались там до среды, то сейчас подвергались бы бомбежке японцев или должны были бы повернуть обратно на Ирак. Через полтора дня после нашего отъезда из Гонолулу состоялась воздушная и морская атака японцев на этот город»[714].

В результате японской атаки на Перл-Харбор Тихоокеанский флот и авиация США понесли огромные потери, погибло около двух с половиной тысяч военнослужащих. Одновременно японцы совершили нападение на американские Филиппины и британскую Малайю, бомбили острова Гуам и Мидуэй, где совсем недавно побывал Литвинов. Рузвельт объявил войну Японии, но, несмотря на занятость, пригласил 8 декабря советского посла в Белый дом для вручения верительных грамот. В своей речи Литивнов выразил сочувствие американскому народу, но напомнил, что Советский Союз уже полгода подвергается еще более страшной и разрушительной агрессии. Несмотря на нападение Японии, он просил не забывать о борьбе с гитлеровской Германией – ее союзницей, которая ставит целью порабощение всех народов мира. Рузвельт в своем ответе сказал: «Мне представляется исключительно удачным, что в эти трагические дни, когда сохранение взаимопонимания и доверия между нашими двумя странами имеет столь жизненное значение не только для них самих, но также и для будущего всего человечества, Советское правительство сочло уместным послать в качестве своего представителя в Соединенные Штаты государственного деятеля, который уже занимал такой выдающийся пост в своей стране»[715].

После официальной церемонии Рузвельт побеседовал с новым послом наедине, уже без дипломатических церемоний, о чем Литвинов сообщал в НКИД: «Он сразу начал разговор с японского нападения, спрашивая, ожидаем ли мы объявления нам войны Японией. Я выразил сомнение с точки зрения интересов самой Японии, которой вряд ли выгодно теперь ввязаться в войну с нами. На вопрос президента, много ли дивизий мы сняли с Восточного фронта, я ответа не дал. <…> На мой вопрос, будет ли война с Японией длительной, он ответил утвердительно и на дальнейшие вопросы сказал, что в Японии имеется, вероятно, запас бензина и каучука на 9—12 месяцев. Вид у Рузвельта был утомленный и озабоченный… Можно было понять, что Америка понесла большие потери, чем она это официально признает»[716]

. Когда Литвинов собрался уходить, президент пригласил его с женой на бридж, что означало готовность к неофициальным контактам.

Выступление Литвинова в посольстве СССР в Вашингтоне. 30 декабря 1941 г. (Из открытых источников)