Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Тот же Либерман вспоминал: «В Копенгагене между Литвиновым и Красиным обнаружились разногласия, которые соответствовали отмеченным выше различиям в «политической» и «экономической» ориентации. Красин был настроен более оппортунистически, согласен был на разного рода компромиссы, лишь бы получить право на въезд в Англию, Литвинов же хотел добиться от Англии принципиальных уступок в деле о визах для представителей советского правительства. Уступчивость Красина была Литвинову не по душе; она, по его мнению, шла вразрез с основной политикой партии»[230]. Далее говорится, что Литвинов «в качестве стопроцентного большевика, был приставлен своей партией к наркому Чичерину». Многие современники так и считали, зная твердость и неуступчивость Максима Максимовича, но это вряд ли соответствовало истине. Из Англии он, как уже говорилось, приехал достаточно умеренным и готовым к компромиссу с Западом, и Чичерин в ряде случаев занимал куда более радикальные позиции. С Красиным у них была скорее личная несовместимость, но и с ним они успешно работали, что проявилось на переговорах с британским представителем Э.Ф. Уайсом, начавшихся в тот же день – 7 апреля.

Нужно отметить, что до приезда в Данию Красин посетил Стокгольм, где заключил важные торговые соглашения, в том числе заложил основы «паровозной сделки», о которой будет рассказано далее. Датские бизнесмены, ободренные примером соседей, устремились к нему и Литвинову с деловыми предложениями. Переговоры с англичанами тоже шли успешно, и в конце мая Красин с его делегацией уехали для их продолжения в Лондон. Незадолго до этого к Литвинову приехала наконец жена с маленьким Мишей – приболевшую Таню привезли месяцем позже. Он не видел их полтора года. Встреча была радостной, но установленный им режим экономии остался прежним. Так пишет З. Шейнис, однако Айви, по словам Дж. Карсуэлла, удивилась, увидев, что ее скромный муж носит пальто на меху и курит дорогие сигары, – и сказала даже, что он «никогда не выглядел таким буржуазным»[231]. Его спутницы тоже были нарядно одеты, что кольнуло Айви ревностью – сама она, стараясь выжить с двумя детьми, изрядно истрепалась. Возможно, Литвинов приоделся, чтобы произвести впечатление на коммерсантов, приезжавших уже и из других стран, даже таких далеких, как Италия и Португалия.

Пока он вел переговоры, дома происходили важные события. 26 апреля Польша, получившая деньги и оружие от Франции и Англии, вторглась в Советскую Украину и вскоре захватила Киев. Это была откровенная агрессия, о чем заявил в британском парламенте бывший премьер Герберт Асквит: «Истинной целью Польши является переход от той границы, которую дала ей мирная конференция, к древней границе 1772 года… Польша использовала оружие, предоставленной ей для обороны, в наступательных целях, и ее неразумное предприятие должно быть отвергнуто объединенной Европой»[232]. Польское нападение стало в определенном смысле рубежным: впервые большевики, прежде отвергавшие патриотизм, прибегли к нему для мобилизации против внешнего врага. Вскоре фронт двинулся на запад и в августе Красная армия подступила к Варшаве. Ободренные советские лидеры, вспомнив о мировой революции, уже мечтали о красных флагах над Берлином и Парижем.

Западные страны, несмотря на протесты рабочих, увеличили поставки Польше оружия, а Франция прямо заговорила об интервенции. Но она не понадобилась: собрав все силы, поляки остановили советские войска и погнали их обратно. На переговорах в Риге Польша, ободренная поддержкой Запада, требовала отдать ей обширные области Западной Украины и Белоруссии. Большевики были вынуждены согласиться, поскольку в это время Русская армия барона Врангеля пошла в наступление на юге. Правда, уже в октябре белые были отброшены, а потом и изгнаны из Крыма, но поезд уже ушел – поляки при поддержке Запада получили обширные территории России с тремя миллионами жителей. По контрасту, из Северной Европы приходили хорошие новости – еще 30 июня Ллойд Джордж и Красин договорились о скором подписании торгового договора. После этого Литва и Латвия признали РСФСР, а 24 октября то же сделала Финляндия.

Литвинов никак не комментировал все эти события – сидя в Копенгагене, он спешно закупал и отправлял в Россию заказанные ему товары, прежде всего те, что были подешевле. Например, 26 августа 1920 года он отправил Чичерину шифрованную телеграмму: «Я до сих пор отклонял предложения на обувь, приходится вновь запрашивать. Средняя цена тридцать – сорок крон. Из Италии предлагают сто тысяч военных ботинок по сорок лир. Оттуда же предлагают фланелевые рубахи по девятнадцать лир, рабочие костюмы по шестнадцать и штаны по четырнадцать, шинели по шестьдесят пять лир. Далее, можно иметь там же по сравнительно невысокой цене несколько сот аэропланов, до четырех сот грузовиков, пять бывших в употреблении, но в хорошем состоянии. Нельзя ли предлагать Италии нефть в Батуме. В Триесте нам удалось захватить полторы тысячи тонн меди, отправленные Центросоюзом из Владивостока.

Литвинов»[233].