Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Берлинский инцидент обсуждался и на XIII съезде партии, который проходил 21–31 мая в Москве – впервые без Ленина, скончавшегося в Горках 21 января. К отсутствию вождя в Кремле уже привыкли, но в обществе его смерть вызвала горе и растерянность. Литвинов тоже был опечален – он никогда не был близок к Ильичу, но искренне уважал его и всегда (в отличие от Красина или Чичерина) сохранял ему идейную верность. В своих воспоминаниях он писал об общении с ним в эмиграции: «Каждое выступление Ленина было для нас буквально праздником, означавшим победу над противниками. Естественно, преклонение перед ним возрастало от личного контакта и бесед с ним. Совершенно очаровывали его простота и скромность. Невольно напрашивалось к его выгоде сравнении с другим предметом нашего преклонения – напыщенным и высокомерным Плехановым». И далее: «Ленин отнюдь не представлял собою типа замкнутого, кабинетного ученого, человека не от мира сего… Он обладал чувством юмора, любил пошутить и посмеяться. Он охотно выполнял роль гостеприимного хозяина в своей скромной квартирке»[327]. Почему-то этот текст никогда не был опубликован – возможно, ему не хватало восторженности, но она была не в стиле нашего героя.

И. Эренбург подтверждает: «Литвинов с благоговением говорил о Ленине: «Такого не было и не будет». Он же приводит другую фразу дипломата: «Это был человек, который понимал не только претензии русского крестьянина, но и психологию Ллойд Джорджа или Вильсона…»[328] Сомневался ли он в правоте Ленина? Это точно делала его жена, написавшая много лет спустя: «Раньше я думала, что Ленин был своего рода святым. Теперь я думаю, что он был заблуждающимся святым, но все же он был человеком искренним и культурным – но что он мог сделать один?»[329] Утверждая, что разочарование Литвинова в политике большевиков началось еще при Ленине, она в то же время отмечает, что он был недоволен введением нэпа: «Ему казалось, что все продано»[330]. Это совпадало с ощущением многих правоверных коммунистов. Вероятно, тогда, в 1921 году, он еще оставался убежденным солдатом партии и только с течением лет начал критически относиться к ее политике.

Не исключено, правда, что его критика относилась не к идеям – их он, как уже говорилось, предпочитал не касаться, – а к партийным лидерам, которые, в отличие от Ленина, не выглядели для него непогрешимыми. По сообщению дочери Татьяны, он отрицательно относился к Троцкому, считая, что тот во главе партии был бы хуже Сталина[331]. Лев Давидович отвечал ему такой же неприязнью, говоря в уже упомянутом интервью Ч. Маламуту: «Литвинов не принимал участия во внутрипартийной борьбе, как по отсутствию идейных интересов, так и по осторожности. В воздвигнутой против меня травле он активной роли не играл, но неизменно шел с большинством, стараясь при этом компрометировать себя как можно меньше. К Сталину он относился с острой враждебностью, как к выскочке и пр. Сталин больше опирался на Чичерина и Карахана – противников Литвинова»[332].

Старейшие сотрудники НКИД в 1925 г. В первом ряду слева направо: Л. Красин, М. Литвинов, Г. Чичерин, Х. Раковский, А. Коллонтай, А. Шлихтер. (Из открытых источников)

Насчет «острой враждебности» Лев Давидович перегибает – Литвинов много раз (хотя в основном на публику) хвалебно отзывался о Сталине. Он мог ценить близкие ему сталинские качества – упорство, методичность, работоспособность, но видел в нем восточного деспота, а все восточное было ему чуждо. По словам того же Эренбурга, он говорил о Сталине: «Не знает Запада… Будь нашими противниками несколько шахов или шейхов, он бы их перехитрил…»[333] Однако признавал Сталина самым крупным политиком из всех, с кем он общался. Судя по записям последних лет, примером дипломата для него был Талейран, и он хотел бы играть при Сталине ту же роль, что Талейран при Наполеоне, – независимого и незаменимого дирижера внешней политики. Хотя его часто обвиняют во властолюбии, но на первые роли он, по-видимому, никогда не стремился – даже на роль наркома. Получив эту должность, он сказал жене, что чувствовал себя спокойнее на посту замнаркома, когда на него не смотрел весь мир.

Христиан Раковский в 1925 г. (Нац. биб-ка Франции)