«Мама, я поела и в шапке». Родительский квест от школьных поделок до пубертата любимых детей

Я вспомнила их последний выход. Накрашенные губы, нарисованные скулы, юбки, топы, украшения, нарочито громкий смех, много мата. Кто скажет, что им четырнадцать? Я видела, как на них пялились двадцатилетние «старперы». Я шла в конце этого девичьего выводка и так шуганула взглядом этих юношей, что они шепотом даже извинились.

Все прежние развлечения уже давно не котируются – никто не тусуется в торговых комплексах «на районе». Теперь они едут в центр города и гуляют там.

Мы пошли в кафе. Мне надо было успокоиться и выпить воды, а еще лучше – чего-то покрепче, чтобы принять купленные шорты и все те новости, в которые посвящала меня Нина.

– Машин папа запретил ей встречаться с Потапом.

Машин папа был хорошо известен мне по рассказам. Он требовал, чтобы Маша приходила домой в восемь вечера, не разрешал ей надевать рваные джинсы, был против косметики и вот теперь, вполне ожидаемо, запретил встречаться с мальчиком.

– А как он вообще про Потапа узнал?

– Маша сама дура, спалилась. У нее засосы на шее были, папа увидел.

– В таких случаях надо какую-то политику безопасности проводить, – посоветовала я.

– Она платок обычно на шею надевала. А тут следы уже старые были, она забыла.

– А папе не казалось странным, что она дома в шейном платке?

Нина пожала плечами.

– Оля из десятого татуировку сделала на бедре, тоже родителям не сказала. И до сих пор никто не знает. Три месяца прошло.

– Как так? – автоматически спросила я.

Это был заведомо риторический вопрос. В том смысле: как это вы так выросли, что вот такое уже творите? Раньше вы втихаря суп выливали в туалет и думали, что мама не узнает. А мы видели все это – по мытым или не мытым тарелкам, по остаткам супа в кастрюле. Да просто потому, что слишком хорошо вас знали. А теперь? Когда это они научились так хорошо врать, что теперь делают татуировки, а мы не знаем? Почему родители не видят? Неужели они все всегда дома ходят полностью одетые?

– А как она сделала татуировку, ведь до шестнадцати лет на тату и пирсинг нужно согласие? – наконец я задала осмысленный вопрос.

Нина посмотрела на меня как-то с жалостью.

– Примерно как и с сигаретами, мам. Нашла где.

«Найти где» – вот главное определение теперь. Это водораздел. Граница.

Теперь они сами «найдут где» – купить алкоголь, сделать пирсинг, целоваться с мальчиком, устроить тусовку, уединиться.

– А ты откуда про тату знаешь? Вы же не дружите?

– Я сторис увидела, мы подписаны друг на друга.

– Она выкладывала?

– Ну да.

– А ее мама не подписана на нее?

– Так она скрыла от мамы сторис.

Раньше они скрывали двойки, теперь татуировки. Логично.

– Нинуль, запомни на всю жизнь. Есть две вещи, которые очень сильно осложнят наши отношения. Это алкоголизм и наркомания.

– Ма-а-ам! Мне четырнадцать! Ты о чем?

– Вот как раз тебе на будущее. Я сейчас скажу, а ты запомнишь. И больше мы к этому не вернемся. Если ты начнешь бухать или колоться, то дорога только в лечебницу. Никакого понимания и жалости от меня не будет. И еще дам совет. Если какая-то твоя подружка или ты забеременеешь до 18 лет, то не слушай никого, кто будет предлагать проверенного доктора, который даст таблетки или сделает аборт. Так делать нельзя. Никаких подпольных историй. Мы всегда это сможем обсудить дома.

Нина закатила глаза. Мне даже показалось, что я услышала, как вращательные шестеренки провернулись до затылка и обратно, но я сделала вид, что не вижу.

Через год стало ясно, что тот разговор случился как нельзя вовремя. Все сильно перевернулось. Они же взрослеют не по календарному году, не потому что им прибавилось лет, это какая-то другая механика: поступки, ответственность, решения. Еще недавно уровень ответственности был – убери игрушки. Потом – не забудь дома телефон. Потом – делай уроки сама. Потом – убери квартиру. И вдруг в один день тебе говорят:

– Я хочу на день рождения пирсинг носа. Там нужно твое согласие, ты же согласна?

Пирсинг – это как новое курение. Такая форма протеста.

– Мне надо свыкнуться с этой мыслью, – сказала я, держась из последних сил, и мысленно упала в обморок.

Я была не готова к этому. У меня самой даже уши не проколоты. А тут серьга в носу.

– Это серьга будет сбоку или по центру носа, как у быков? – спросила я.

– По центру – это септум, – объяснила Нина. – У меня будут вот тут, сбоку.

Многие подростки делают пирсинг, но при чем тут Нина? Я не одобряла, но и аргументов против у меня не нашлось. Более опытные бойцы родительского фронта утверждали, что надо разрешать, потому что иначе она сделает сама. Большинство девочек в пятнадцать лет уже сделали пирсинг, многие даже самостоятельно дома, пренебрегая санитарными нормами и рискуя заполучить сепсис и отцовский ремень. Боялись, но делали. Прокалывали нос, пупок, бровь, уши, ставили тоннели.

Через неделю я переварила информацию и свыклась.

– Хорошо, я разрешу. Но с одним условием.

Нина закатила глаза.

– Мое условие такое. Ты сама находишь салон, находишь мастера. Потом объясняешь мне, почему выбрала и как. Читаешь все, что связано с тем, что надо делать после пирсинга, как ухаживать, чем обрабатывать. Это твоя зона ответственности.