Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Театральная или перформативная метафора играла важную роль в динамических ритуалах монашеской жизни. Петр Целльский описывал монастырскую дисциплину как «зрелище для Бога, ангелов и людей». Но это было зрелище статичных жестов, циклического повторения литургии, чье культовое положение и священный ordo (порядок) совершенно не вязались с быстрыми движениями и буффонадой жонглера. Резчик Тулузской капители играет на противопоставлении священной драмы ее мирскому аналогу наверху, переворачивая наши представления о том, что сакральное «выше» мирского. Это заставляет нас сравнивать и связывать две системы жестов. Преображению Христа противопоставляется другое преображение, в котором тело скорее искажается, чем обожествляется, плоть буйствует, а не возносится.

Четвертая грань капители со сценой явления Христа св. Фоме своим метамаргинальным дополнением добавляет еще одно измерение к тому, как бы читали эту капитель монахи (илл. 30). Сцена, в которой сомнения рассеивались при виде плоти Спасителя и прикосновении к ней, была особенно популярна в монастырях. Она появилась второй раз в Ля Дорад в более простой композиции и южнее, на паломническом маршруте в Сантьяго, в знаменитом монастыре Санто-Доминго-де-Силос.

Но опять же, то, что происходит на краю, меняет наше восприятие этого предмета. В тот самый момент, когда проверяется истина и Фома вкладывает руки в раны Христа, мы смотрим вверх на импост и видим не продолжение азартных игр, болтовни и танцев, а группу читающих мужчин. Нашли ли они истину в Слове подобно тому, как ниже сомнения Фомы рассеиваются доказательством присутствия Христа? Играет ли здесь резчик на ассоциации между плотью в форме пергамента и человечностью страстей Христовых? Жест поднятой правой руки повторяет фигура вверху справа, как бы подчеркивая откровение Слова, ставшего плотью во Христе, и Слова, ставшего плотью на страницах Писания. Если предыдущие три фасада импоста показывали мирские удовольствия, разные наборы плотских забот, то почему здесь фокус меняется, чтобы изобразить откровение через чтение?

В крайнем левом углу сидит одинокая фигура, занятая приватной meditatio; справа сидят две группы, члены которых, читая друг другу вслух, как будто ведут спор. На раскрытых страницах видны неразборчивые символы. Предполагалось ли, что жесты этих фигур будут восприниматься так же негативно, как жесты игроков на другом фасаде? Петр Целльский подчеркивает, что монашескому чтению не пристало быть суетным и многословным –

vana et garrula, – что оно должно быть сосредоточено внутри, на душе [78]. Маленькие фигурки к тому же лишены тонзур; некоторые кажутся явно одетыми в светские наряды. Почему миряне изображены за чтением в монашеской обители? Эти книги используются чуждым монашеской meditatio

образом – скорее в духе интеллектуальных споров школ и светских дворов, где чтение было приятным развлечением, наряду с пением и танцами. Для монаха книга была прежде всего орудием внутреннего созерцания, а не игрушкой, как здесь. Сходство между жестикулирующими игроками и такой же оживленной фигурой, изучающей свой текст на капители из Тулузы, проводит неявную аналогию между определенными видами игры и определенными видами чтения, противопоставляя их тем, которые должны диктовать ритмы монастырской жизни. Точно так же, как монах мог найти важную глоссу на полях при чтении или meditatio, здесь текст и глоссы высечены в камне.

<p>Чтение смешного</p>