Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Более того, Петр рассматривает «чтение» в отдельном разделе и называет его «богатым пастбищем, где животные большие и малые… пережевывая внутри себя божественные цветы Божественного Слова, не удерживают ничего другого в своих сердцах и устах». Рот – амбивалентная часть тела, служащая как речи, так и жеванию. Монах должен был питаться не мясом животных, а Словом Божьим, подвергая его усиленному пережевыванию – так называемому ruminatio («пережевывание», но и «повторение»), которое высвобождало всю полноту вкуса или смысла текста [81]. Вкушение текста, пережевывание его питательных смыслов – метафора, которую можно проследить начиная с Блаженного Августина. Словарь процесса пищеварения имеет особое значение в связи с монашескими ассоциациями между едой и чтением, особенно в трапезной, где одно сопутствовало другому вполне буквально. В этом отношении поразительно, как много буквиц (илл. 32) и монастырских капителей (илл. 33) XII века изображают укус, жевание или глотание. Драконы, люди, русалки, рыбы едят все подряд; овощи и животные не просто смешаны друг с другом, но, более того, кусают и переваривают друг друга, иногда даже самих себя, в разворачивающихся оргиях аутофагии. Однако их оральное удовлетворение имеет духовный аспект, поскольку их буквально поедали при meditatio. Это пример того, как формы, которые кажутся нам просто «искаженными» ради самого искажения, на самом деле резонируют с духовными переживаниями монашеской аудитории. А еще эти образы ruminatio резко контрастируют с более жестокими изображениями зубов, разрывающих плоть, вырезанными на внешних стенах романских церквей.

Илл. 33. Мужчина поедает лозу. Капитель монастыря, аббатство Монмажур

Осуждение св. Бернардом монастырских изображений на самом деле предполагает, что в качестве читаемых знаков такие «деформированные формы» могут «учить» не меньше, чем любое повествование или житие святого, высеченное в камне. Виктор Тернер описывает, как в племени ндембу при обряде инициации рассказывают о последствиях нарушения табу с помощью обрядов, в которых чудовищные маски используются для различения разных уровней реальности. Определяло ли уродство просто форму для монастырского послушника, смотревшего на эти скульптуры? Осознание того, как подобные образы пробуждают воображение, или того, что авторы XII века называли fantasmata, то есть фантазиями, можно наблюдать в высказывании Петра Целльского, который, ссылаясь на заповедь во Второзаконии 5:8, предостерегает не только от рассматривания изображений, но и от размышлений о них:

Пальцы художника должны рисовать в пределах круга [Закона]. И прежде всего следует заметить, что Заповедь не учит, что или как надо рисовать, она только запрещает то, что рисовать не надо… Исторический смысл соблюдения этой заповеди в том, чтобы наше существование не было занято подобной суетой, чтобы скрижаль внутреннего воображения в тот момент, когда она должна войти в созерцание, не оказалась украшена воображаемыми подобиями бесстыдства или иных мирских дел, зримых в изваяниях из камня, дерева или железа… Заповедь запрещала не только действительность этих вещей (желаний плоти), но даже их подобия [82].

В романском, как и в более позднем готическом, искусстве (см. главу 3) царство маргинальной чудовищности неразрывно связано со способностью человеческого воображения творить и комбинировать. Удивительнее всего явное наслаждение пространством воображения, «прочтением» смешного в романском искусстве. Здесь художник не ограничивался созданием образов «в пределах круга Заповеди», а целенаправленно выходил за его рамки, чтобы обозначить его границы.

Амбивалентные животные в Оне-су-Буа