Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Количество паразитов бесконечно. Актеры, шуты, гладкокожие молодцы, мавры, льстецы, красавчики, женоподобные мужчины, мужеложцы, поющие и пляшущие девушки, шарлатаны, танцовщицы, колдуньи, вымогатели, ночные бродяги, фокусники, мимы, нищие, скоморохи… если не хотите жить с греховодниками, не живите в Лондоне [191].

На другом уровне богатство и общественная жизнь городов способствовали зарождению того, что мы назвали бы «модой», а избыточность маргинального искусства обеспечивает как раз те излишества, к которым стремились нувориши в начале XIV века. Итальянский адвокат Одофред жаловался, что его сын уехал учиться в Париж, но в итоге растратил все свои деньги на то, чтобы «обобезьянить» свои книги («fecit libros suos babuinare») и написать их золотыми буквами [192]. Те самые формы, которые двумя веками раньше возмущали святого Бернарда как неподобающие вниманию людей Божиих, стали признаками престижа и роскоши, последней парижской «моды», благодаря которой художник теперь занимал божественное место.

<p>Глава 6. На самом краю</p>

По-видимому, некоторые афазики не могут классифицировать единообразно мотки шерсти разной окраски, лежащие перед ними на столе, как если бы этот четырехугольник не мог служить однородным и нейтральным пространством, где предметы одновременно обнаруживали бы непрерывность своих тождеств или различий и семантическое поле своих наименований. В этом однородном пространстве, где вещи обычно распределяются и называются, афазики образуют множество небольших, неровно очерченных и фрагментарных участков, в которых безымянные черты сходства склеивают вещи в разобщенные островки [193].

Одна страница Псалтири, созданной для норфолкской семьи около 1330 года, ознаменует итог и в то же время начало упадка традиции маргинальной готики, которой я воздаю должное (илл. 66). Начало первого псалма, Beatus Vir («Блажен муж»), иллюстрируется обычным Древом Иессеевым – образом предначертанной Богом родословной. Но это поколение растворяется в изобильной неразборчивости, в мириадах мельчайших фигурок и пространств. В девяти кругах на полях рассказывается история Сотворения и Падения, простирающаяся из нижнего левого угла в верхний правый. Кульминацией ее служат позор и опьянение Ноя, чей обнаженный пенис и поза перекликаются со спящим Иессеем в букве «B». Но в завитках, из которых состоят эти густонаселенные шпалеры, просматриваются тысячи других соответствий. На левом краю дерутся дикари, мужчины рубят деревья, а Адам и Ева, уже падшие, могут совокупляться. Портретные головы, похожие на бюсты, обеспечивают еще один «генеалогический» аспект, как и два благородных донатора, Уильям де Сент-Омер и Элизабет Мулбартон. В самом низу находятся различные тщательно выписанные животные – лошади, кролики и птицы. Фигура в темных одеждах вверху слева тянет за завитки орнамента, словно пытаясь удержать все вместе. Здесь на одной странице представлены все виды и элементы маргинального репертуара в навязчиво-микроскопическом масштабе. Распутывание этих мотков вселяет тревожность, мало чем отличающуюся от тревожности афазика Фуко – чувство хрупкости всей системы, которая так обильно нагружает такое маленькое пространство. Подобные особенности, наблюдаемые в английской иллюстрации конца XIV века, не только связаны с континентальным влиянием, но и воплощают конфликты и кризисы, возникавшие из-за пространства и власти в десятилетия, последовавшие за черной смертью.

Уже на странице Beatus происходят серьезные изменения. Маргинальные сцены больше не изображаются на голом пергаменте, не парят между текстом и полем, а получают свои собственные округлые карманы пространства. Так в маргинальном искусстве начинается развитие трехмерности, что полностью изменит эту область в конце XIV и начале XV века и упразднит исследованную нами «игру». Поля становятся либо мерцающей иллюзией, либо архитектурной рамкой, отверстием, через которое смотрят в центр.

<p>Иллюзия и коммодификация</p>