Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Поля всегда были местом иллюзии. От Утрехтской Псалтири VIII века, где на нижнем поле рушится идол как иллюстрация нечестивой иллюзии, упомянутой в тексте псалма, до симуляций готических гриллусов и других гротескных фигур – здесь художник играл с репрезентацией в игры, которые, как я утверждаю, были глубоко осознанными [194]. К XV веку они стали иллюзиями в более буквальном смысле.

В часослове Екатерины Клевской, одной из самых великолепных нидерландских рукописей XV века, мы видим, как сталкиваются две системы маргинальной репрезентации: старая и новая. На некоторых страницах изображены традиционные обезьянки и человечки, занимающиеся своими делами в нижней части пергамента. В других случаях в книгу словно буквально вторгаются предметы, и на поля попадают реальные вещи – четки, раковины мидий и, что самое дерзкое, крендельки и печенье (илл. 84). На этой странице крошечные человечки пытаются скрепить края, но на других страницах их вытесняют цветы, стручки гороха и другие предметы, изображенные в натуральную величину, которые отбрасывают тени и по которым стекает роса [195].

Илл. 84.

Святой Варфоломей и крендельки. Часослов Екатерины Клевской. Библиотека Пирпонта Моргана, Нью-Йорк

Этот вкус к обманчивым эффектам trompe-l’oeil («обманки»), изобразительным трюкам, включающим, например, мух, садящихся на лепестки, достигает своего апогея во фламандских рукописях конца XV века. Страницы становятся зеркалами Яна Ван Эйка, в которых отражаются личные вещи владельца. Открытие пространства, видимого в основных сценах, не доходит до краев, которые остаются неглубокими, словно шкафчики, пространствами, расположенными перед глубоким пространством внутренней миниатюры и как бы создающими иллюзорную рамку. В часослове Спинолы именно эта рамка и ее тени оказываются самой «реальной» частью страницы, затмевающей святого писателя внутри и угасающий гротеск снаружи (илл. 85). Это непосредственно задает относительность, отсутствующую в дизайне готической книги, где текст равен по статусу изображению и маргиналии. Как только тонкие завитки виноградной лозы и бордюры становятся самодостаточными иллюзиями, вымышленные образы, некогда резвившиеся среди них, начинают восприниматься как неуместные и недостаточно «реальные». Именно с глазом как отражающей поверхностью, пустым зеркалом, а не маяком воображения играют художники в рукописях XV века.

Илл. 85.

Маргиналии, обрамляющие святого Матфея и ангела. Часослов Спинолы. Музей Дж. Пола Гетти, Малибу

Точно так же сужается и круг вещей, на которых сосредотачивается подобный прожектору взгляд иллюминатора. Это продукты природы, которые можно прессовать и сушить, хранить, как экземпляры бабочек, в стеклянном футляре иллюзии. Здесь скрывается один из истоков натюрморта (nature morte, буквально «мертвая природа»). Наряду с цветами, на полях часто размещаются паломнические значки и украшения, принадлежащие заказчику, что делает неуместной возможность извращенной игры [196]. Нечасто отмечают, что пространственная революция в ренессансном искусстве совпадает с возникновением системы оппозиций между высоким и низким искусством, между вульгарным и утонченным, неповторимым и обыденным – оппозиций, которые остаются с нами до настоящего времени. Заказчики больше не хотели, чтобы на полях изображался повседневный быт – кастрюли и сковородки, сюжеты народных загадок и фаблио, как у Маргариты в ее часослове (илл. 14). Ее внуки из Гента хотели, чтобы редкие и ценные предметы были тщательно изучены с достоверностью, определяющей их ценность. Все это можно назвать коммодификацией, превращением в товар, поскольку «вещи», размещенные на полях, теперь являются материальными объектами, либо ценными сами по себе, либо престижными в искусстве или на рынке моды. Примечательно, что это изменение произошло во фламандских и северно-французских торговых и ремесленных центрах – Брюгге и Генте, где «эстетика деконтекстуализации [лежала] в основе визуальной демонстрации». Как говорит антрополог товаров:

Повышение ценности через отрыв товара от его обычного контекста лежит в основе захвата трофеев на войне, покупки и демонстрации «примитивных» предметов утилитарного назначения, помещения «найденных» предметов в рамку, любого коллекционирования [197].