Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

Бергасс использовал понятие о естественном законе для критики французского общества, однако у него и в мыслях не было замещать им Бога. Напротив, он всячески подчеркивал, что действие вездесущего флюида – это часть божественного промысла. «Ничто так не согласуется с имеющимися у нас понятиями о Верховном Существе и ничто не служит лучшим доказательством его глубочайшей мудрости, чем представление о мире как о воплощении единой идеи, движимом единым законом». Несмотря на ньютонианские амбиции большинства авторов-месмеристов, этот распространенный теистический аргумент имел много общего с картезианством. Некоторые месмеристы действительно критиковали Ньютона за его пренебрежительное отношение к декартовой «тонкой материи», которую сами они полагали месмерическим флюидом. В пику ньютоновой гравитации они провозглашали: «Гравитация есть сокровенная особенность, свойство, неведомым образом присущее материи». Бергасс открывал свое пособие для неофитов следующим картезианским догматом: «Существует одно несотворенное начало – Бог. В Природе также существуют два сотворенных начала – Материя и Движение». Это кредо встречается во многих месмеристских текстах, причем, что особенно интересно, не в словесной, а в символической форме. Для месмеристов пособие Бергасса было «Книгой Учения, начертанной мистическими знаками». Каббалистические символы передавали неподвластные словесному описанию смыслы: они содержали доктрину в том чистом, первозданном виде, в котором Месмер воспринял ее от самой Природы во время своего трехмесячного отшельничества. «Кажется, будто в руках господина Месмера животный магнетизм – это сама Природа», – отмечал на сей счет Делон. Другой месмерист видел в этом «проявление божественного присутствия». Повторяя догмат Бергасса, он писал о магической силе числа три, иллюстрируя свои слова схемой в виде треугольника, на вершине которого располагается Бог, а основание составляют Материя (la matière) и Движение (le mouvement). Вера в оккультную силу символов и чисел была данью моде на иллюминизм и религиозный мистицизм, которая распространилась в последние годы Старого режима как реакция на рассудочный и порой атеистический рационализм, характерный для предшествовавших десятилетий XVIII века. С 1786 года члены Общества вселенской гармонии были обязаны клятвенно подтверждать свою веру в Бога и бессмертие души, дабы исключить всякую возможность появления в своих рядах «обделенных разумом созданий, именуемых материалистами». «Из этого следует, что движение проистекает от Бога, что служит элементарным, весомым и неопровержимым доводом против атеизма», – отмечал Корберон в заметках к лекции Бергасса69.

Мистические представления месмеристов о природе уходили своими корнями в руссоизм. Адепты месмеровской доктрины часто противопоставляли упадочности современного им общества природный примитивизм. Некоторые из них утверждали, что месмеризм – это возврат к «природной» медицине Гиппократа или даже наука, унаследованная от некого забытого древнего народа. Эта теория была особенно по вкусу последователям философии Кура де Жебелена, который выискивал в древних языках следы утраченной «изначальной науки». Жебелен и сам был ее активным сторонником, о чем красноречиво свидетельствует написанное им в 1783 году письмо к подписчикам девятого тома его «Изначального мира». В проникновенных пассажах в защиту животного магнетизма он сообщал, что благодаря Месмеру ему удалось не только поправить расшатанное здоровье, но и напасть на след изначальной науки, которая, по его мнению, представляла собой разновидность месмеризма. Вступив в Общество вселенской гармонии, Жебелен не только переехал в отель Куаньи к Месмеру, но и принялся успешно проповедовать его идеи – пока не умер возле месмерической ванны год спустя. Сам Месмер называл свою теорию «останками изначально усвоенных истин», открывшихся ему вдали от мира, в уединенном общении с природой. Целых три месяца он, подобно руссоистскому дикарю, в одиночестве бродил по лесу: «Там я чувствовал себя ближе к природе… Обуреваемый пароксизмами, я восклицал: о, Природа, чего ты ждешь от меня?» Пребывая в столь вдохновенном состоянии, он сумел очистить свой разум от навязанных обществом мыслей, постичь искусство бессловесных размышлений (ведь Руссо доказал, что слова – это искусственный продукт социума) и впитать философию природы в ее чистом, первозданном виде. Прибыв в Париж, он в оцепенении взирал на суеверия цивилизации глазами обновленного «естественного человека» и поклялся «передать человечеству ту непередаваемую благодать, что получил в дар от самой Природы, во всей ее чистоте»70.