Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

В средневековом мире существовало много видов излишней полноты. Один ее вид был вызван скоплением жидкости, отеками; вторая полнота считалась болезнью крайностей, больной был «слишком толстым». Третья полнота — признак здоровья и физической силы. Эта последняя полагалась самой важной: говорила о хорошем происхождении, связывалась с богатством, допускала обильную еду и «возлияния»[106], добавляла человеку мощи и надежности.

В то же время ничего или почти ничего не говорится о границе между «толстым» и «очень толстым». Почти ничего не сказано об их явной диспропорции. «Прочность и крепость фигуры»[107] Вильгельма Завоевателя (XI век) долго воспринималась как признак силы, но внезапно мнение изменилось на противоположное, и его избыточная полнота стала свидетельством слабости. То же самое можно сказать о французском короле Филиппе I, современнике Вильгельма, тело которого, некогда бывшее изящным (elegantis corporis sanitate

[108]), полностью оплыло, и его формы перестали быть различимы.

В период Высокого Средневековья меняется взгляд именно на ту полноту, что была вызвана перееданием. Обычная полнотелость все чаще подвергается критике. На толстых людей начинается давление, появляются различные критерии полноты. Во многих культурах жирных людей проклинают: в первую очередь церковь начинает проповедовать умеренность и сдержанность, вслед за ней врачи заявляют об опасности жира и, наконец, при средневековых королевских дворах возникает культ изящества.

Клерикальная модель

Речи духовенства и их влияние в период Высокого Средневековья меняются. Суровость клерикалов, на протяжении долгого времени царившая в аббатствах и применяемая к тем, кто там жил, в конце XII и в XIII веке постепенно распространяется на города, которые тоже изменились. Расцвет городов[109], начавшийся в конце XII века, обновил общину. В городах изменились общественные отношения. Проповеди распространяются все шире, и «сдержанность» становится образцовым поведением для мирян. Назидания нищенствующих монахов звучат громче, упрощаются, делаются более понятными: за злоупотреблением едой идут другие грехи[110]. Отсюда образы, выведенные в длинной поэме о «ссоре конечностей и живота» Иоанна Солсберийского, епископа Шартрского (ум. 1180), где живот описан «распухшим и полным заразным воздухом», «мешком, набитым отбросами», «грязной бездонной бочкой», «позорным брюхом», «раздутым сосудом»[111]

. Вывод прежний: живот неотделим от остального тела, он его питает, «поддерживает». Однако эти тексты чрезмерно суровы.

В XIII веке вопрос становится еще острее. Мишенью исповедников оказывается в первую очередь новое городское население. Они упрощают признание грехов, обыгрывают упрощения и конкретизацию вины[112]. По словам Мирей Венсан-Касси, это имело «большое воспитательное значение»: прожорливость должна была осознаться, излишества следовало «визуализировать», сделать предметными. Это придавало обжорству и его символам небывалую наглядность: обжора ассоциировался со свиньей, полнота — с распутством[113]. В начале XIII века появляется образ обжоры, оседлавшего медведя: это образ грешника — грубого, тупого, предавшегося злу. Медведь же, которого на картинке вскоре заменит свинья, теряет былой престиж: дикое животное, хищник, некогда символизировавший силу, становится отныне смволом излишеств. Он везет на себе обжору. Он является отражением этого обжоры.

О телесных формах все чаще упоминается в проповедях: говоря о полных людях, духовенство намекает на их обжорство. Это видно из произведений жанра exempla

[114] — историй нового типа, созданных для лучшей конкретизации доктрины. Так, в рассказе Этьена де Бурбона монахи одного монастыря примерно в 1220 году не сумели выбрать себе аббата и доверили решение Филиппу Августу. Король согласился, пробежал взглядом по выстроившимся в ряд монахам, оценил их фигуры и сделал выбор. Кто же стал аббатом? «Аскетичная худоба»[115] королевского избранника победила «избыточную полноту» остальных. Выбор был обусловлен контурами фигуры.

В этих критических высказываниях нет и речи об эстетике. Уродство не является темой споров, в отличие от порока: оплывшее тело выдает тяжкий грех — алчность. Тем не менее священник может вступить в переговоры с привилегированными лицами, уступить им, счесть их полноту нормальной. Томас Кобэм в XIII веке предлагает для тех, для кого сдержанность в связи с их статусом может оказаться «трудна», «иное наказание»: