Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Иллюстрации XV века показывают специфическую народную культуру, изображая представителей определенных профессий, которым полагается быть толстыми, — поваров, пекарей, мясников. Все они на этих миниатюрах обладают в высшей степени объемными телами — например, на иллюстрациях к «Декамерону» Боккаччо. Среди прочих — повар, служащий у Гвильельмо Россильоне: у него мясистое лицо, переваливающийся через пояс живот; он очень тяжел[143]. Или хлебник Чисти, «умный и всеми любимый»[144], прогуливающий по улицам Флоренции свой огромный живот. Такая полнота всеми очень ценится.

В культуре нет ничего важнее этого противопоставления простонародного и изысканного. Все здесь говорит о стремлении сохранять дистанцию, о социальных кодах, о телесных ориентирах. Впрочем, аллюзии на эти различия иногда встречались в фаблио, где клеймились «толстые грубияны»[145] или «мерзкие обжоры»[146]. Устанавливается социальный критерий, согласно которому низы общества ассоциируются с полнотой, а изысканные верхи — с легкостью и изяществом. Итак, стигматизирующий взгляд имеет социальную направленность. Многие ориентиры изменились.

Образ жизни и конфликты

Впрочем, напряжение сохраняется — даже в привилегированных кругах. Полным быть по-прежнему престижно, несмотря на мнение духовенства, врачей или придворных. Противоречия не исчезают ни в конце XIV, ни в XV веке. Общественную и культурную борьбу можно увидеть в письмах флорентийского торговца Франческо ди Марко Датини и его врача Лоренцо Сассоли ди Прато, которыми они обменивались приблизительно в 1380 году. Крупный торговец, чье сукно продается далеко за морями, практикует народную традицию. Он полагает, что здоров тот, кто много ест, заботится о том, чтобы окружающие ели мясо, отправляет заболевшему слуге «три пары» цесарок, чтобы тот поскорее выздоравливал, и настоятельно рекомендует: «Обязательно съешь их, потому что ты не найдешь ничего лучшего и более здорового. Я буду тебе их присылать»[147]. Богатый Франческо верит в эффективность неумеренной еды: «прекрасный бульон», «жирный сыр», «свежие яйца», «мясо», «хорошая рыба», «спелый инжир в изобилии». По его мнению, залог здоровья — обильная и качественная пища. Старая традиция никуда не ушла.

Врач, в свою очередь, пытается направить его в правильное русло, привить ему сдержанность, установить ассоциацию между понятиями «стыд» и «обжорство» и даже пытается читать торговцу нотации: «Разве похвально говорить пожилому человеку, что тот стал жертвой собственного чревоугодия?»[148] Поэтому в письмах врача содержатся правила жизни, отсылки к «моралистам и теологам», упоминание «смертного греха» — как моральная оценка, так и медицинский взгляд на тело: надо бережно обращаться с циркулирующими в нем жидкостями. Мнение торговца не совпадает с мнением врача. Переписка между ними становится очень оживленной.

Такой же накал страстей имел место в 1457 году, когда Лодовико Сфорца вызвал врача, лечившего миланскую знать. Принц желал «прописать голодание» своему сыну Джанфранческо, который казался ему слишком толстым. Это подтверждает, что отец уже стал приверженцем принципов умеренности в еде. Врач соглашается, начинает лечение, получает согласие сына, но обстоятельства делают затею невозможной: лечение нельзя довести до конца по чисто социальным причинам. Врач излагает свою мысль достаточно просто:

Когда я дал ему понять, приведя множество аргументов, как вредно и ненужно разнообразие и избыточное количество еды, Его Превосходительство пообещал мне отказаться от излишеств за своим собственным столом, но сказал, что не хочет, чтобы я навязывал ему диету, когда он находится за столом с людьми благородного происхождения[149].

Врач четко сформулировал свою позицию. Ему почти удалось убедить пациента, но внезапно он столкнулся с препятствием: в XV веке для многих обильная еда по-прежнему ассоциируется с силой. «Стол благородных людей» служит социальным целям: изобилие позволяет добиться власти и занять высокое положение в обществе.

Есть и другие признаки того, что в XV веке все еще жива мечта о неуемном потреблении пищи: «потоки» напитков, горы огромных блюд на праздниках, устраиваемых знатью, — например, на свадьбе Филиппа Доброго и Изабеллы Португальской, состоявшейся в Брюгге в 1430 году, где вино «день и ночь» лилось фонтанами, где из пирогов и паштетов были сделаны монументальные архитектурные сооружения, в которых прятались и внезапно появлялись из укрытий люди и животные, где «горки, на которые ставились блюда» состояли из пяти этажей, «каждый из которых был два с половиной фута в высоту»[150]. Это показное изобилие говорило о жизни — полной чаше, прекрасной родословной и здоровье[151].