Миф о «немецких деньгах большевиков» — памятник мракобесию

Есть и другая причина пристального внимания к Парвусу. Он используется как громоотвод обвинений против опозорившихся немецких социал-демократов, почти поголовно поддержавших ведение кайзером империалистической войны. Усердное шельмование одного определенного и четко персонифицируемого эсдека-оборонца призвано отвлечь и увести внимание от феномена массового предательства революционных — классовых — интересов со стороны казалось бы радикального движения! Вопрос надо ставить не только о том, как плохо служить чужому генштабу или МИДу, но и о том, почему целые парламентские фракции эсдеков (за исключением буквально единиц, типа «русского шпиона» Карла Либкнехта) предпочли присосаться к барышам отнюдь не мифических генштабов, а не воспротивиться развязыванию войны.

Вражеская пропаганда ежедневно вдалбливает, что выдвинувший свой план, взявший деньги у МИДа и устроивший себе шикарную жизнь Парвус — исчадие ада. Под этим подразумевается, что тысячи более скромных социал-шовинистов, обслуживавших нужды имперского правительства, армии, банков, газет, контор и институтов — хорошие люди. Но мы-то должны задать вопрос: почему только одна сторона обуржуазивания левого движения должна быть порицаема? Почему не все обуржуазивание в принципе? Парвус-то тут лишь частный случай, а Шейдеманы—Носке, Бауэры, Каутские и, как предел, Муссолини — случай общий. Эти люди, в отличие от Парвуса, причастны к развязыванию войны в 1914 г. (и, как следствие, к приходу фашистов к власти и развязывании Второй мировой войны). И их русские побратимы — Алексинский, Семенов, Керенский и прочие — точно также прокладывали дорогу русскому фашизму, от которого спасли страну большевики.

Отношения Парвуса и Ганецкого носили деловой характер и касались только лишь поставок товаров в Россию. Несмотря на войну Германии и России, товарооборот между странами происходил, составив в период с августа 1915 г. по июнь 1916 г. более 11 млн руб. [189]. Многие товары поступали легально, но большой была и контрабанда, например, лекарств, которые отсталая Россия сама не производила. Транзитом их через Скандинавию занимались многие предприниматели, а также российские военные агенты [190]. Этим же занималась экспортно-импортная компания Парвуса, управляющим который был Ганецкий. Видеть в организации ими доставки необходимых для жителей России товаров предательство — безумие. Козловский был юрисконсультом Ганецкого, а Суменсон — поверенной Ганецкого в Петрограде. Очевидно, что если в Россию поступали иностранные товары, то выручка от их продажи шла из России за границу.

Следствие желало доказать обратное: что деньги шли из Германии в Россию, т.е. происходило финансирование революционеров. Вероятно, еще в тот момент, когда расследование вела контрразведка, была совершена попытка подлога: «6-го сего июля помощник главного военного прокурора генерал К.Н. Шрейтерфельд заявил Центральному контрразведывательному отделению, что лично ему знакомый член правления Азовско-Донского банка профессор Каминка сообщил ему по телефону нижеследующее: у арестованной 5-го июля г[оспожи] Н. Суменсон в настоящее время на текущем счету в Азовско-Донском банке состоит 180 000 руб. С января с.г. с текущего счета ею взято 750 000 руб. Деньги на ее счет вносились наличными деньгами разными лицами» [191]. Здесь прекрасно все: от поражающего воображение способа ведения дознания (у личного знакомого и по телефону), до безошибочной точности установления личности подозреваемой (Суменсон, если что, Евгения). Так и хочется спросить, а без личных знакомых сумело бы следствие выкрутиться из сложившейся ситуации?

Однако в предварительное обвинение эта информация все равно была включена [192]. Она повторялась в показаниях сотрудников контрразведки, утверждавших к тому же о наличии «миллионных оборотов» у Суменсон, которая выдавала «большие деньги» Козловскому, собиравшемуся «открыть в России социалистическую газету крайнего направления» и т.п. [193]. Подобные рассуждения об их банковских счетах повторял и начальник Петроградской контрразведки Б.В. Никитин, и Иванцова, цитируя его, стремится придать сим утверждениям доказательную силу [194]. Но мы уже видели, как контрразведка собирала данные. Художественные вымыслы ее сотрудников — не более чем показатель краха этой структуры. А самым комичным изводом этих выдумок надо признать рассказ 1956 г. эмигрантки Кусковой, позаимствованный ей якобы из неопубликованного фрагмента мемуаров чехословацкого президента Масарика. Кускова поведала, что в 1917 г. в России действовала очень сильная чешская разведка, которая и выяснила, что Суменсон работала на немцев и передавала деньги большевикам, но дальше не стала углубляться в дело, обнаружив в нем участие дружественных себе американцев; от такой безумной версии открестился даже Керенский [195].