«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Следующий музыкальный альбом «Митьков», выпущенный в 1997 году, содержит песню «На сопках Маньчжурии» в исполнении Алексея Хвостенко (Хвоста). Как и «Плещут холодные волны», эта песня отмечена патриотизмом без попыток опоэтизировать, как это нередко происходило в то время, отрезвляющие потери, понесенные русскими в кампании 1904–1905 годов. Песня поется от лица русского, который горестно созерцает могилы павших воинов: «Забыть до сих пор мы не можем войны, / И льются горючия слезы». Однако не сдается и предрекает: «Но верьте, еще мы за вас отомстим / И справим кровавую тризну!»[169] Хвостенко исполняет сокращенную версию дореволюционного текста песни, лишая ее пафоса, отличающего первую запись (в исполнении Ивана Козловского) и более поздние советские интерпретации. Сдержанно-монотонное хрипловатое пение Хвостенко, пропускающего надрывный куплет виктимной плачущей Руси о «злом роке судьбы», не выражает ни страданий, ни праведного гнева даже в самых страшных и горестных местах. Странная отстраненность от патриотического содержания песни, свойственная манере певца, некоторым слушателям могла бы показаться неуместной или неуважительной[170]. Балансирующее на грани кощунства исполнение Хвостенко, который черпал вдохновение в нарочито любительской певческой манере Шагина, свидетельствует о связи «Митьков» с русской традицией стеба — контркультурного иронического дискурса. Наиболее известным практиком этого дискурсивного режима был их друг, композитор и джазовый пианист Сергей Курехин. Провокационные концерты-спектакли созданного им коллектива «Поп-механика» намеренно затрудняли однозначную идеологическую классификацию сценического действа[171]. Интерпретация Хвостенко предполагает моральную равнозначность враждующих сторон и отказ идеализировать сражение, обернувшееся бойней. Ничто так не способствует созданию или воссозданию «единства общины», писал Рене Жирар, как акты очистительного насилия[172].

Однако Шинкарев все же отвергает этот авторитарный аргумент о социальной полезности реального и воображаемого кровопролития, превращающего номинального врага в «чужого». Анекдот о самоубийственном подвиге утонувшего русского героя напоминает не только слова Бродского о российском флоте как о «склонном скорее к героическому жесту и самопожертвованию, чем к выживанию любой ценой», но и сложившуюся под влиянием буддизма японскую стратегию камикадзе, в годы Второй мировой войны особенно ярко проявившуюся в морских сражениях. Вполне возможно, что построенное на повторе шагинское двустишие «1983 год» отсылает к структуре хайку. Однако было бы ошибкой утверждать, что «Митьки» разделяют взгляд Жирара на политическое насилие. Отсылки к японской культуре тогда уж скорее подчеркивают всю сложность проблемы истинного подвига, не свободного, однако же, от определенных заблуждений. Абсурдистская повесть Шинкарева «Максим и Федор», предшествующая возникновению «Митьков» как отдельного движения, содержит многочисленные отсылки к японским литературным жанрам и тем или иным местам в Японии. Попытки двух не приспособленных к жизни в социуме персонажей — явных прародителей «Митьков» — воспринять духовные ценности Востока оказываются не менее неудачными и нелепыми, нежели выступления «митьков» в роли воинственных героев. Отхлебнув керосина из, как он думал, бутылки с водой, Федор продолжает пить, потому что «с такой силой овладел дзен-буддизмом, что нашел в себе мужество не исправлять ошибки и спокойно допил бутыль до конца»[173].