«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Именно поэтому «Митьки» воспринимают собственное творчество как такое пространство, откуда становится возможным размышлять о неудачах и поражениях, как личных, так и национальных. Особую роль в этом исследовании играет для них Русско-японская война. В одном из интервью автору настоящего проекта Дмитрий Шагин сказал, что «образ страшного Цусимского сражения 1905 года», в котором русские проиграли японцам, являет собой содержащий «много загадок» «символ русской истории», который, возможно, ускорил дальнейший трагический ход событий, а также процесс маргинализации российского флота как военного института с четко определенными ценностями[163]. Слова Шагина отражают распространенный взгляд на Русско-японскую войну как на выражение некомпетентности и глупости царского правительства и фитиль, зажегший пламя Революции 1905 года и последующих волнений. В многочисленных воспоминаниях о Цусиме, оставленных офицерами и матросами, подчеркивается храбрость простых моряков. Русские потери в Цусимском сражении воспринимались как бессмысленное кровопролитие, произошедшее по вине самодовольных и стратегически неподготовленных высших офицерских и генеральских чинов, которые не уделили внимания отчетам о техническом превосходстве японского корабельного вооружения. Один российский судовой врач, ставший свидетелем тяжких военных потерь, язвительно писал в дневнике: «рассуждать о политике мы не особенно любим»[164]. «Митьковское» понимание героизма как напрасной трагической жертвы, а правителей как «полых людей» родилось из трагических уроков Русско-японской войны. Этот своеобразный тон присущ тем произведениям «Митьков», где эксплицитно затрагивается поражение России, однако в нем также слышен отчетливый диссонанс, потому что художники не боятся признавать всю сокрушительность этого поражения. В 1998 году Михаил Сапего, поэт и главный редактор «митьковского» издательства «Красный матрос», выпустил собрание документов о разведчике Василии Рябове, загадочном персонаже Русско-японской войны. В предисловии Сапего подчеркивает, что издание «даст [читателю] возможность увидеть себя в Рябове, ибо каждый из нас „сын своего села, своего народа…“ и в дурном, и в высоком смысле» этого выражения[165]. На обложке книги помещена цветная иллюстрация Александра Флоренского, изображающая драматическую сцену казни Рябова японцами. Комментируя эту странную и не вполне лестную летопись жизни Рябова, близкий к ленинградскому андеграунду 1980-х годов петербургский фотограф Сергей Семенов описывает героя так: «Смелый, шустрый, театр любил, жену тоже любил, но и не без греха был — чужим добром попользовался»[166]. В сочетании с тем фактом, что Рябов «так любил [водочку], что, когда приходилось, душу был готов отдать за нее»[167], данная Семеновым характеристика явно перекликается с шинкаревским пассажем о сомнительном «митьковском» бескорыстии («разделить по-христиански — митек выпивает все сам»). Диск «Митьковские песни» (1996) содержит две популярные в конце войны песни. Одну из них, «Варяг», исполняет хор из нескольких участников группы — любительски, но прочувствованно. В ней есть явная бравада: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, / Пощады никто не желает!» Другую песню, «Плещут холодные волны», исполняет рок-музыкант Анатолий Крупнов. В отличие от «Варяга», она не скрывает, что Россия сама виновата в поражении, нанесенном ее флоту японцами. Сначала в песне поется, что «Варяг» «бьется с неравною силой», а затем следует признание: «Нет! Мы взорвали „Корейца“, / Нами потоплен „Варяг“!» Баритон Крупнова — почти бесстрастный, монотонный, если не считать постепенного нарастания громкости, — сопротивляется заложенной в тексте сентиментальности, предлагая скорее отстраненную констатацию произошедшей трагедии, нежели болезненное переживание ее заново[168].