«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Многие авторы, писавшие о «Митьках» Шинкарева, рассматривают эту книгу как основополагающий текст, библию группы. Заслугу текста, благодаря которому на «Митьков» обратили внимание в ленинградском андеграунде, признает даже Шагин, настаивающий, что Шинкарев не столько создал, сколько описал «Митьков» как движение. Впрочем, алкоголизм и сопутствующее ему поведение — эксцентричные выходки, нарушение общественного порядка — стали важной гранью «митьковского» имиджа еще до выхода книги Шинкарева. В 1986 году, спустя лишь год после публикации первых четырех глав в самиздатском журнале «Красный щедринец», там же была напечатана сатирическая пьеса в четырех действиях искусствоведа Луки Кузнецова, посвященная «Митькам». Название пьесы — «Воистину оппаньки!» — является каламбуром, отсылающим к традиционному ответу на пасхальное приветствие («Христос воскресе! — Воистину воскресе!»), и, соответственно, отражает авторское понимание «митьковской» борьбы против культа чьей бы то ни было личности. Кузнецов свободно черпает из шинкаревского сочинения отдельные подробности об участниках группы, которые в его произведении навязчиво и претенциозно изъясняются цитатами из любимых фильмов, как бы предвосхищая характерную для хип-хопа практику микширования семплов. В главе 2 настоящей книги уже говорилось, что «Воистину оппаньки!» представляет собой короткую пьесу в четырех актах, в которой действуют Шагин, Флоренский, Шинкарев, Филиппов и сам Кузнецов (в то время живший в Ленинграде), а также пять разных «Оленек» Флоренских. Постмодернистский коллаж из реплик «рядовых» членов группы выступает любопытным контрапунктом к чрезвычайно ученой речи Шинкарева. В своей сатире Кузнецов изображает триумф «Митьков», вкладывая в уста Шагина слова: «Нас много на каждом километре! Здесь и по всему миру!» Под конец пьесы шумный спор перерастает в безудержное пьяное крещендо. Шинкарев декламирует реплики серьезной жены железнодорожника из советского телесериала «Адъютант его превосходительства», а Шагин в отчаянии падает на диван, осознав, что выпил все пиво, что было в доме: «На лице Шагина отражается изумление, переходящее в скорбь». Последнее слово в пьесе остается за Шагиным. Когда колонна «сестренок, девчоночек и братков» удаляется под звуки «митьковского» марша, Шагин сетует, что растолстел: «Коротка кольчужка… Дык…»[199].

Распитие пива — мирное занятие, которое ассоциируется с идеями пацифизма и доброжелательным общением, — отсылает к подлинным реалиям эпохи. В эпоху горбачевского сухого закона пиво заменило многим россиянам водку, достать которую было гораздо труднее. Кроме того, в российской культуре потребления алкоголя пиво и водка имеют разные ассоциации. Как видно, разные виды опьянения друг другу не тождественны: каждому из них присуща своя особая поэтика, даже духовный смысл. Рисунок Флоренского, помещенный на обложке издания шинкаревской книги 1990 года, свидетельствует о любви «Митьков» к любым спиртным напиткам, а также запечатлевает попытку художников приспособиться к новым ограничениям конца советской эпохи: один из участников группы отпивает из пивной банки, а другой пьет из бутылки то ли водку, то ли вино. В остроумной книге публициста Александра Левинтова «Выпивка и пьянка», посвященной культуре употребления алкоголя в России и на Украине после окончания Второй мировой войны, водка сравнивается с вероломной возлюбленной; это «некоторое универсальное средство любви и дружбы, неумолимо приводящее к импотенции, злобе, дракам и войнам». Уж лучше, по мнению автора, «налегать на пиво и вино, так оно спокойней в мире будет». В конце концов, вино — это «лежачий напиток, напиток любви», а «в пиве полно женских гормонов, миролюбивых, но, к сожалению, располагающих к полноте и тучности»[200].