«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Безусловно, сокращение производства и продажи крепких спиртных напитков в 1985–1987 годах коренным образом отразилось на жизни всей страны. За указанный период общий уровень мужской смертности снизился на 12, а женской — на 7 %. Мужская смертность вследствие очевидных «причин, связанных с алкоголем» уменьшилась на 56 %. Одновременно с этим употребление спиртосодержащих напитков снизилось с 14,2 (1984) до 10,7 (1987) литров чистого спирта на душу населения[201]. В связи с этим не удивителен рост популярности пива как относительно приемлемого и здорового алкогольного напитка, допускаемого государством в качестве своеобразного «предохранительного клапана» в условиях якобы строгого сухого закона. Тот факт, что в России производство высококачественного пива исторически ассоциируется скорее с Петербургом, чем с Москвой, укрепляет имидж «Митьков» как носителей узнаваемой локальной идентичности на фоне начинающегося национального коллапса[202]. Однако государственную регуляцию алкогольного рынка в конце 1980-х годов также можно интерпретировать в фуколдианском смысле — как инструмент социального контроля. Ряд экспертов по вопросам пьянства в России называют такую динамику «алкоголизацией» российского общества. Петербургский социолог Иосиф Гурвич отмечает, что начиная с середины XVII века, когда государство установило контроль над питейными заведениями, и до настоящего времени российская власть придерживается некоего «идеала алкоголя», суть которого заключается в хитроумной регуляции доступа к спиртному: на протяжении большей части царской эпохи и всего советского периода продажа алкоголя оставалась государственным делом. В интервью автору настоящей книги Гурвич объяснил, что «для людей [употребление алкоголя было] весело; для правительства — выгодно»; для власти же «самое главное соображение было выступать против народной самодеятельности»[203].

В творчестве «Митьков» вызванная чрезмерным употреблением спиртного полнота прочно ассоциируется с добродушием и миролюбием. Возможно, этот неожиданный образ явился реакцией на характерные для русской литературы выразительные рассуждения о страшных физических последствиях пьянства. Эли Хетко проницательно отмечает влияние творческого наследия Даниила Хармса на тексты и картины «Митьков». Многие прозаические миниатюры Хармса 1920-х годов, оставляющие, невзирая на свою гротескность, тревожное впечатление, рассказывают о серьезных людях, попадающих в нелепые ситуации, которые неожиданно оканчиваются случайной (а подчас и неслучайной) травмой или смертью. Делая признанных русских классиков, например Пушкина, персонажами своих изобилующих случайными встречами рассказов, Хармс дополнительно усиливает эффект от развенчания помпезных символов национальной гордости и честолюбивых устремлений[204]. Называя «Митьков» «каталогом основных национальных черт (можно спорить: плохих или хороших)»[205], Шинкарев устанавливает имплицитную связь между собственной трактовкой русского национального характера и хармсовским саркастическим взглядом на беспокойную действительность 1920-х годов. По мнению Хетко, по крайней мере в некоторых хармсовских несчастных «случаях» можно усмотреть алкогольную подоплеку[206]. «Митьковское» восприятие алкоголизма формировалось под влиянием как литературы, так и живой трагической действительности. Открыто предъявляемая читателям и зрителям шутливая «митьковская» концепция алкоголизма как «женского» явления, ассоциируемого с телесной полнотой, предстает искусственным и двусмысленным конструктом. Каков же в таком случае смысл мифологизации зависимости?