Молчание слова. Путь Дюрера, пройденный с Иеронимом

Эразм, далеко превзошедший обоих деятелей по своему влиянию, не мог быть облачён трёхцветным одеянием. Начав было изучение еврейского языка, он оставил это занятие, чтобы тем совершеннее овладеть латынью и греческим. К Талмуду и Каббале он относился с недоверием, предпочитая незамутнённое слово Бога, подлинную Библию, ясно истолкованную отцами Церкви, и прежде всего «божественным Иеронимом». Ещё двадцатидвухлетним юношей он своей рукой скопировал многие письма Иеронима¹¹. После первого посещения Англии он поставил перед собой две главные задачи: издать полное комментированное собрание сочинений Иеронима и перевод Нового Завета, который был бы безупречен¹². Благодаря его комментариям Иероним «ещё ярче засияет, будучи питаем новым родником света; и повсюду – в школах и университетских аудиториях, в церквях, на людях и в уединении будут его читать и познавать… Каково искусство красноречия! В этом он не только всех христиан оставил далеко позади, но состязается и с самим Цицероном»¹³. Странствующий монах Иероним вдохновил его, как то следует из письма Эразма к приору монастыря Стейн о своём уходе, на подобную же странническую жизнь с твёрдой решимостью «умереть в трудах над Святым Писанием»¹⁴. Эразм сообщил папе Льву X, что его титанические усилия по редактированию писем Иеронима претворились в более масштабный план: «В достославном немецком городе Базеле Иероним целиком изведал второе рождение, именно – в издательстве Фробена, надёжнейшем из всех». В 1516 году Эразм издаёт первые четыре тома собрания трудов Иеронима – это послания, над которыми он работал более 15 лет, и теперь намерен продолжить правку и составить предисловия для остальных пяти томов.

Одновременно Эразм работает над своей редакцией Нового Завета: «Так называемый Новый Завет я проработал со всевозможным тщанием и подобающей выверкой текста впервые по греческому оригиналу»; далее он указывает, какие рукописи использовал и какие учитывал конъектуры отцов Церкви¹⁵. Собственный, многажды переработанный перевод Нового Завета на латынь также был приложен к изданию: текст вместе с примечаниями и переводом был издан Фробеном в том же 1516 году. Тем самым Эразм выполнил намеченное им самим жизненное задание, хотя ему оставались ещё двадцать лет жизни и впереди ждала жаркая полемика о смысле и границах Реформации. Как гуманист и филолог он отстаивал первоначальный образ Божьего слова (так же, как Лютер делал это в качестве теолога) и возрождал к жизни образ великого борца за это слово, Иеронима.

Остаётся сказать несколько слов об отношении Эразма к Оригену, чей труд привнёс столько трагизма в жизнь Иеронима. «Лишь одна страница Оригена научает меня большему, чем десять страниц Августина», – сказал Эразм. Напряжение между буквой и духом, между экзегезой и духовным смыслом он видел преодолённым. Имена Оригена и Иеронима у него мирно соседствуют (совершенно иначе, чем у Лютера), – когда речь идёт о свободе воли¹⁶. Для гуманиста и филолога Эразма слово, которому он служил, является одновременно максимально точным и максимально всеобъемлющим: герменевтика, которая ему виделась, была не похожа на герменевтику современных экзегетов – скорее, это было целостное истолкование бытия, порождённое светом абсолютного и воплощенного в человеке Христе Божьего Слова.

Ганс Мемлинг. Св. Иероним. 1491.

Створка алтаря «Страсти Христовы».

Дерево, масло. 205 × 75 см

Начала

В этой перспективе постепенно разворачивается у Дюрера иеронимовский сюжет, которым мы теперь и займёмся. Тематика ранних вещей вращается в рамках легенды о льве, Иероним представлен кающимся грешником при явно выраженном словесном аспекте. Потом внезапно в центр выдвигается образ духовного труженика, и крайне интересно проследить, как постепенно, шаг за шагом, художник нащупывает путь к сокровеннейшему приюту, к безмолвной драме в монашеской келье.

Но предварительные ступени не были просто отброшены. Правда, чудо о звере отодвинуто на дальнюю периферию: лев знаменует здесь раму, отшельничество пустынника, но и более того – ведь позже этот могучий зверь будет изображаем спящим на переднем плане бюргерской комнаты: в некоторых случаях он олицетворяет присутствие природы, космоса, мироздания, а сама легенда вписывается в широкий круг повествований, свидетельствующих об интимной близости святого и зверей¹⁷. На других картинах, которые мы ещё рассмотрим, лев, в полном напряжении сил, – участник внутренней борьбы за слово, за одухотворяющий язык.

Альбрехт Дюрер. Святой Иероним вынимает занозу из лапы льва. 1494.

Гравюра на дереве. (Иллюстрация к книге о четырёх отцах церкви – Базель, 1496)