Молли хотела больше любви. Дневник одного открытого брака

– А ты – Настоящая Молли. Истинная Молли. И я хочу, чтобы ты поговорила с Отличницей-Молли. Твоей идеальной версией, которая с детства делала все возможное, чтобы позаботиться обо всех окружающих. Ей нужно услышать тебя прямо сейчас. Что ты хочешь ей сказать?

Я смотрю на эту конструкцию из подушки со шляпой и отчетливо вижу ее. Я вижу Отличницу-Молли, которая разговаривает по телефону со Скоттом, помогая ему пережить развод. Она летает в Чикаго каждые выходные, чтобы ухаживать за матерью. Она потакает желаниям Мартины. Она жонглирует двумя детьми и работой, молча проглатывая свой ядовитый гнев. Она присоединяется к культу Махикари, чтобы сделать свою мать счастливой. И вот она, восьмилетняя Отличница-Молли, сидит за столом в очках с розовой оправой и копной песочных волос, спадающих на лицо, склонившаяся над тетрадью с острозаточенным карандашом в руках и полная решимости сделать все и даже больше.

Мне хочется взять ее на руки и обнять, что я и делаю. Ее шляпа падает на пол, но это не важно. Я беру ее на руки и нежно укачиваю. Я говорю своему «идеальному» Я, что ей не нужно угождать другим, чтобы ее потребности удовлетворялись, что я позабочусь о ней. И я не знаю, кто сейчас плачет – Настоящая Молли или Отличница-Молли. Мы мокрые от одних и тех же слез.

– Как твоя голова? – мягко спрашивает Митчелл, когда мои рыдания стихают.

– Лучше, – отвечаю я, все еще сжимая подушку одной рукой, а второй доставая из коробки салфетку. – Но я чувствую себя такой подавленной. Я уверена, что в один прекрасный день добьюсь успеха. А потом понимаю, что заново прохожу один и тот же чертов урок.

Пока я сморкаюсь, Митчелл смотрит в потолок, то ли давая мне возможность спокойно привести себя в порядок, то ли выделяя себе время на то, чтобы сформулировать какую-то мудрость. Я благодарна и за первый вариант, но возлагаю надежды на второй. И спустя пару минут он наконец говорит:

– Не обманывай себя, Молли. Это как хождение по винтовой лестнице: вид вроде бы тот же, но на самом деле ты понемногу поднимаешься выше.

* * *

В ту ночь, когда я лежала в постели, одно воспоминание из детства всплыло в памяти.

Мне было шесть лет. Я ночевала у своей подруги Гретхен, а ночью на город опустилась сильная метель. Снега выпало столько, что снегоуборочные машины не могли выехать на маршрут, и я осталась у подружки еще на одну ночь. Но на третий день мне захотелось домой. Мама Гретхен была не то чтобы злой, но ее строгий голос с акцентом пугал меня. А еще у Гретхен были обязательные уроки игры на скрипке по несколько часов каждый день, независимо от того, была я в гостях или нет. У них в доме не было апельсинового сока, только виноградный, от которого у меня начинался понос. И два вечера подряд мы ели на ужин одни и те же спагетти. На вкус они были пресными и совсем не похожими на мамины спагетти.

Я позвонила родителям и расплакалась в трубку.

Дэниел и Нейт никогда не оставались где-то с ночевкой в таком маленьком возрасте. И понимание этого заставляет меня усомниться в достоверности моих воспоминаний. Но те события, отложившиеся в моей памяти, совпадают со временем самой сильной метели в истории Чикаго. Та, которую я помню, была в январе 1979 года, то есть ровно тридцать девять лет назад. И все же даже в том возрасте, который сейчас кажется мне слишком юным для того, чтобы оставаться ночевать вне дома, я и не мечтала, что кто-то придет мне на помощь. Моя задача была проста: разобраться во всем самостоятельно. Позаботиться о себе.

Гретхен жила всего в нескольких кварталах от моего дома, но сугробы были такими высокими, что только крыши машин выглядывали над сверкающим белым полотном. Под снегом не было видно и ступенек крыльца, а частично скрытые под сугробами дома казались слишком низкими, чтобы в них могли жить люди обычного роста. Но когда отец услышал, как я рыдаю в телефонную трубку, он коротко сказал: «Подожди. Я скоро буду».

Надев сапоги, застегнув на все пуговицы пальто и по уровень глаз натянув шапку, я засунула руки в варежки и терпеливо ждала отца, обливаясь потом. У Гретхен наверху был урок игры на скрипке. А я с предвкушением смотрела в окно гостиной, как будто сейчас был канун Рождества.

И тут я увидела его. Своего отца.

Его борода была припорошена снегом, и он брел по центру засыпанной снегом улицы, прокладывая себе путь руками в перчатках. А потом я помню, как мы отправились домой. Я гордо сидела на плечах своего отца-героя, а он шел по той тропинке, которую протоптал, пока добирался ко мне. Я слышала, как тяжело он дышал, и наблюдала за паром, окутывающим его лицо на выдохе. Чувствовала его сильные руки на моих маленьких ножках, когда он крепче сжимал меня, перешагивая через очередной сугроб. Он нес меня домой. Он оберегал меня.

В дремотной дымке, стирающей границы между воспоминанием и сном, отец снимает свою маленькую девочку с плеч и передает ее мне. Я уже достаточно взрослая, чтобы носить ее на руках, быть ее матерью, заботиться о ее потребностях. Засыпая, я прижимаю к себе мою трогательную малышку – Отличницу-Молли.

Глава 20