Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Конечно, в преемственности между пуританизмом и деизмом существовал один значительный разрыв. Как мы видели, Харрингтон в своих рассуждениях придерживался – быть может, отчасти машинально – более ранней традиции, требовавшей соотносить республику с апокалиптическим моментом, и таким образом соответствовал другой традиции, множество примеров использования которой знает пуританизм. Апокалиптика пуритан была основана на пророчестве, о пророчестве писал в том числе и Гоббс; напротив, деизм и Просвещение в целом исходили из полного отрицания пророчества, откровения и иудаистского библейского мышления в целом. В том отношении, которое нас интересует, говорить о преемственности между пуританизмом и деизмом можно в том случае, если мы делаем акцент на следующих особенностях: тенденции к секуляризации, заключенной в самой апокалиптике, преобладании социнианских настроений над милленаристскими в наследии эпохи, которой предшествовал расцвет пуританства – Толанд помог опосредовать Мильтона и Харрингтона для мысли XVIII века, – и в исследуемом Тьювсоном переходе от представлений о Тысячелетнем Царстве к социальной утопии. Однако чем очевиднее преемственность английского республиканского деизма по отношению к пуританизму, тем больше внимания мы будем уделять тем аспектам, с точки зрения которых Англия являлась слишком модерной, чтобы нуждаться в Просвещении, и даже уже была вовлечена в конфликт с самой модерностью и ее последствиями, которые еще не наступили в других странах. Как в «Письмах Катона», так и в «Персидских письмах» мы находим осуждение неограниченной власти, клира и развратных спекуляций; но в странах, где абсолютная монархия и посттридентский католицизм были не призрачными угрозами, а реальностью, они не могли выступать в функции риторических украшений внутри аргументов против коррупции и порчи нравов, как это случилось в Англии. Если философы Просвещения пытались освободить светскую историю от авторитета священных книг, представители постмилленаристской социальной критики Августинского периода изучали влияние исторических изменений на гуманистическую теорию социальной личности, которая уже являлась исключительно светской. Далеко не одна только устойчивость средневековых и ренессансных теорий senectus mundi1179 – хотя они отнюдь не утратили своей силы – заставляла августинцев размышлять о коррупции народов, которую они по-прежнему представляли себе в рамках циклической модели1180; ими владела исключительно социальная и секулярная теория гражданской личности, черты которой наводили на мысль, что перемены, происходившие в обществе на протяжении нескольких столетий, постепенно расшатывали ее основания. Эти воинственные виги являлись проторуссоистами, были ближе к романтикам, чем к philosophes, которые их читали. «Старых» вигов, появившихся около 1698 года, можно, по всей видимости, назвать первыми левыми интеллектуалами, которые стали критиковать официальных лидеров своей партии за то, что те изменили собственным всецело секулярным принципам; поэты и сатирики, принявшие в 1730‐е годы сторону Болингброка – назовем ли мы их независимыми вигами или тори, – превратили сэра Роберта Уолпола в фигуру вдвойне символическую, для них – чудовище коррупции, а для нас – первого политика эпохи модерна, внушившего интеллигенции (intelligentsia), что политическая тактика и личность Уолпола подрывают моральные основы человеческого общества1181. Они говорили на языке гуманистов, враждовали с современностью, а их позиция содержала нечто от шестнадцатого столетия и нечто – от двадцатого. Должно было пройти некоторое время, прежде чем Просвещение, еще полное энергии, смогло преодолеть эту двойственность.

III