Монахи Константинополя III—IХ вв. Жизнь за стенами святых обителей столицы Византии

Четвертый канон разрешал епископу лично посылать верных его делу монахов настоятелями в выбранные им самим монастыри. На место Николая в когда-то так процветавший Студийский монастырь Фотий назначил своего ставленника Ахилласа, и меньше чем за десять лет (858–867) шесть настоятелей один за другим возглавляли эту монашескую обитель, нанося большой вред монашеским традициям. Заботясь лишь о том, чтобы набрать сторонников для своего патриарха, вынуждали благочестивых монахов искать себе убежище в других местах, и дошло до того, что под управлением одного из шести, знаменитого Феодора Сантаварина, этот когда-то такой многолюдный монастырь стал похож на пустыню. И горе было тем монахам, которые смели критиковать этих игуменов, дорогих незваному епископу! Монахи монастыря Символов в Вифинии, того самого, где был монахом, а позже игуменом святой Платон, взбунтовались против своего настоятеля. По этому поводу Фотий писал монаху Афанасию: «Монахи Символов повели себя как те, кто совершает перевороты: они присвоили себе право критиковать и смещать своего игумена. Это как если бы лошади взбунтовались против своего кучера, стада против своего пастуха, матросы против своего кормчего. Их дерзость еще более безумна оттого, что это монахи восстают против своего настоятеля, ведь настоятель должен давать отчет о монахах, а не монахам. Если игумен совершил какую-то ошибку, монахи должны обращаться к более высокому судье, а не присваивать себе епископское право судить – они, которых числом примерно столько же, сколько тех, кого они судят». Видно, что проступок велик и что виновные для Фотия ничего не значат. Тем не менее патриарх позже простил их за этот дерзкий анархический бунт, но с одним условием: «Пусть они пообещают, что будут очень послушными, – пишет он Афанасию, – и примут игумена, которого укажете Вы сами, потому что им не должно прийти на ум, что я стерплю избрание настоятелем того, кого выберут они. Они согрешили, и для них достаточно получить прощение. Они не должны думать, что по-прежнему будут пользоваться привилегиями тех, кто не совершил проступка».

По этому примеру видно, что этот патриарх ни во что не ставил и давние постановления соборов, и даже императорские законы об избрании настоятеля, если они мешали исполнению его желаний.

Этот монах-отшельник Афанасий был одним из главных агентов Фотия. Ему было поручено переманивать непокорных на сторону патриарха и указывать подходящих кандидатов в епископы или игумены. Фотий писал ему: «Он возведен в сан игумена – тот, кого Вы, Ваша Святость, изучив его, поставили во главе паствы. Молитесь, брат мой, чтобы Ваше суждение не оказалось ошибочным и чтобы этот кандидат всегда оказывался достойным Вашего выбора и наших надежд».

И в самом деле, случалось, что настоятели, которые вначале соглашались со сменой патриарха, затем, подумав, решали порвать с Фотием. Чтобы удержать или вернуть их, Фотий не останавливался ни перед угрозами, ни перед оскорблениями. Савве, игумену монастыря Писсидон, он писал: «Я не знаю, чем считать Ваше поведение. Я видел, как Вы надевали одежду из овечьей шкуры, и думал, что она покрывает простое, лишенное злобы сердце, достойное стада Иисуса Христа. Но под этой шкурой, как говорят, скрывается лис, который отыскивает вонючие трупы, то есть гнилые члены тела церкви, добычу демонов и их служителей. Я слышал, как Вы сожалели о своих прежних долгих заблуждениях. Мне говорят, что Вы вернулись к ним и разделяете чувства тех, кто бессмысленно мечется, подобно безумным корибантам. В моем присутствии Вы благословляете меня, называете меня своим спасителем, который извлек Вас из колодца гибели и лжи, а теперь мне говорят, что Вы ворчите на меня и осыпаете меня шутками, словно комедиант. Подумайте, прилично ли это монаху. Если эти новости – ложь, мне придется сожалеть о тех, кто говорил мне против Вас. Если же они – правда, мне придется оплакивать тех грешников, которые говорят дурное о своем ближнем и целуют его обманывающими устами. Но в любом случае мне придется плакать, потому что к моей пастве, к пастве Христовой принадлежат эти прокаженные, за которых я тревожусь, как святой Павел, но которые отказываются разделять мои чувства».