Мотыльки, порхающие над пламенем

Прошли еще сколько-то, чувствует фея, не может она, как прежде, вровень с охотником идти, ноги тяжело передвигаться стали. Взглянула на свои руки и не узнала их: вместо белых нежных рук увидела темные, морщинистые вены, как обнаженные корни деревьев по потрескавшейся земле вьются.

Бросилась фея к ближайшей лужице, присела перед ней на колени, взглянула на себя на одно мгновение, вскрикнула горько и жалобно, откинулась, заложив руки за голову. Подбежал к ней охотник, взял на руки, шепчет:

– Прости меня, я во всем виноват.

А она прячет на его груди свое лицо, говорит ласково:

– Нет, не вини ты себя ни в чем. Поторопись, хочу успеть до дома твоего дойти, чтобы с Настенькой проститься.

Охотник ношу свою драгоценную к груди прижимает, торопится. То ли слезы ему белый свет застилают, то ли туча темная на горизонт надвинулась, только не видит он ничего вокруг, идет как слепой, спотыкается. И вперед надо быстрее идти и хочется на землю броситься, зарыдать от тоски. Себя проклинает: "Вот не ценил своего счастья, большего захотел, все потерял. А беда одна в дом не приходит, теперь отворяй ворота. Что со всеми нами будет?"

А туча на горизонте все темнее, уж полнеба закрыла. А как добежал Иван до дома, распахнул дверь настежь, ударил гром, пахнуло холодом.

Испуганная Евдокия выбежала навстречу, рот раскрыла, хочет что-то, сказать, а Иван ей:

– Ни о чем меня, мать, не расспрашивай! Настеньку найди скорее!

Бросилась старушка за Настенькой, а Иван положил фею на широкую деревянную кровать, сам сел рядом на грубый табурет, голова на грудь упала, руки, как плети повисли.

Возвратилась Евдокия с Настенькой. Увидели они на кровати дряхлую седую старуху. Девочка вскрикнула от испуга, спрятала личико в бабушкиных юбках, а бабушка не знает ни что делать, ни что говорить, совсем растерялась.

– Подойди ко мне, доченька. – сказала фея слабым голосом.

Настенька узнала знакомый голос, прислушалась, плакать перестала. Отец взял ее за руку, подвел к постели. Фея улыбнулась, дрожащей рукой сняла с головы дочки платочек, волосы ей распустила. В этот миг вся земля под избой задрожала от раската грома. Все вздрогнули от неожиданности. А фея не обратила на это внимания. Она задумалась, глядя на дочку, что бы такое сделать для нее, чтобы навсегда оградить ее от всех бед. И тут она вспомнила слова охотника о бриллиантах, которые когда-то она ему подарила: "Кто этими камушки владеет, ни горя, ни нужды не знает. "

Взяла она дочку за руку, положила свои руки ей на головку, что-то прошептала. Настенька вдруг как вскрикнет: узнала в старухе свою мать, бросилась к ней, обнимает, целует, кричит:

– Мамочка, что с тобой?

Слезы брызнули из ее глаз и вдруг рассыпались по полу сверкающими камушками. Фея взяла один такой камушек, рассмотрела его внимательно, улыбнулась, взглянула последний раз на дочку, закрыла глаза, вздохнула полной грудью и затихла навсегда. Порывом ветра раскачало деревья около дома, захлестали они мокрыми ветками по окнам. Одно окно распахнулось, ветер ворвался в дом. Молния осветила на миг окаменевшие от ужаса лица людей и раскололось небо с грохотом.

Прошло грустное лето. Медленно покатилась по сугробам морозная зима. Жизнь в доме охотника проходила медленно, шла по накатанному пути. Отец Настеньки на пашне работал, хлеб растил, Евдокия по дому хлопотала, в огороде копалась. Девочка почти все время при ней была, невольно обучалась крестьянскому быту. С деревенскими детьми играла. Все узнали, что мать она свою похоронила, жалели ее. А ребята перестали называть ее Подкидышем. Зимними долгими вечерами бабушка сидела за прялкой или вязала. Девочка просила научить ее этим умениям и с удовольствием училась. В такие вечера бабушка рассказывала ей разные истории, то грустные, то смешные, то чудесные. Настенька слушала, а потом о других чудесах вспоминала. Вспоминала она свою добрую и красивую маму. Как бежали они навстречу друг к другу, раскинув руки. Наряжала мама дочурку свою в разные сарафаны нарядные, короны для нее из солнечных зайчиков делала, а потом качала на качелях из тонких дождинок. Иногда превращались мама с дочкой в маленьких, таких маленьких, что гуляли по ромашке, как по лугу. Иногда ветер подхватывал их, и оказывались они на листке какого-нибудь дерева. Сидят на листке, вниз смотрят: ох, как высоко до земли, дух захватывает! А под деревом отец стоит, огромный такой, великан настоящий, хочет их достать, а не может. А однажды даже летала на ласточке. Летит, крепко за перышки держится, ветер в ушах свистит: и жутко, и радостно. Только все это прошло, никогда не повторится. Не успела мама Настеньку научить своим чудесам. Вспоминает девочка, сидит тихохонько. Бабушка тоже замолчит, думает про себя: "Сиротинушка ты моя горемычная." Только это еще не горе было. Настоящее горе для Настеньки было еще впереди. Скоро, очень скоро об этих вечерах она будет вспоминать, как о большом счастье.