Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

[Музыка] выражает не ту или иную данную и определенную радость, ту или другую радость, печаль, страдание, ужас, ликование, веселье или душевный покой, а радость, печаль, страдание, ужас, ликование, веселье, душевный покой вообще как таковые, в известной степени in abstracto, выражает существенное в них, без чего бы то ни было привходящего, следовательно, и без мотивов в нем <…> Музыка всегда выражает только квинтэссенцию жизни и ее событий, а не сами события, различия в которых не всегда влияют на ее характер. Именно эта исключительно ей свойственная всеобщность при строжайшей определенности придает ей то высокое достоинство, которое ей свойственно как панацея от всех наших страданий.

<…>

Невыразимая задушевность музыки, благодаря чему она проносится перед нами, как такой знакомый и все-таки вечно далекий рай, столь понятная и вместе с тем столь необъяснимая, основана на том, что она отражает все движения нашей глубочайшей сущности, но вне всякой действительности и без ее мучений [Там же: 370, 372].

Чтобы понять утверждение Шопенгауэра о том, что музыка выражает эмоции «без мотивов», мы должны разобраться хотя бы в основах его теории действия и моральной психологии. В противоположность теориям действия как проявления волевого начала, согласно которым акт моей воли или волеизъявления представляет собой отдельное психическое состояние, вызывающее затем (или способное вызвать) мое действие, телодвижение, Шопенгауэр придерживается так называемой двухаспектной теории воли, согласно которой акт моей воли тождественен моему действию, то есть моему телодвижению.

В то время как теория волевого начала утверждает, что существуют два каузально связанных события – с одной стороны, психический акт воли, а с другой – результирующее действие, телодвижение, – двухаспектная теория гласит, что существует только одно событие, познаваемое двумя разными способами: внутренне – путем непосредственного, ненаблюдающего знания (я обычно знаю, что я делаю или собираюсь сделать, без необходимости наблюдать за собой) – и внешне – посредством наблюдения за движением тела[149]. С этой точки зрения физическое движение и воля – это просто два аспекта одного события[150]. Таким образом, по мнению Шопенгауэра, объяснения с точки зрения волевого начала ошибочно ведут от двойственности аспектов (то есть двух разных типов описания одного события) к двойственности каузально опосредованных событий, тогда как на самом деле существует только одно событие, познаваемое двумя разными способами. Однако из этого взгляда следует, что волевые акты не могут служить причиной физического движения. Что-то другое должно вызывать единичное событие, которое непосредственно познается самосознанием как воля, а путем наблюдения познается как телодвижение.

Шопенгауэр предваряет объяснение причины воления утверждением, что самосознание содержит исключительно и беспримесно волю субъекта – то есть «я» познается только через непосредственное осознание собственного хотения. Но самосознание содержит в себе не только отдельные волевые акты, но и то, что он называет проявлениями воли, к которым относит «всякое вожделение, стремление, желание, потребность, тоску, надежду, любовь, радость, ликование и т. п., равно как нежелание или неохоту, всякое отвращение, уклонение, боязнь, гнев, ненависть, печаль, страдание, словом, все аффекты и страсти» [Шопенгауэр 2001, 3: 309][151].

Можно заметить, что, как и примеры «чувства», приводимые Толстым в «Что такое искусство?», эти «проявления воли» простираются от ощущений («страдание») до настроений («нежелание») и эмоций («гнев») – и далее к сложным, синтаксически оформленным производным от глаголов пропозициональной установки («надежда на, ликование по поводу, стремление к, уклонение от и т. п.). Шопенгауэр объясняет переход от проявлений воли к волевым актам, уточняя, каким образом субъект начинает связывать эти проявления с объектами и положениями дел в мире: