Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

В позднем сочинении о свободе воли Шопенгауэр, обращаясь к тому же вопросу, развивает понятие человеческого характера, который причинно взаимодействует с мотивами, определяя воление и действия человека:

Но если это справедливо для причин в теснейшем смысле и для раздражений, то не менее верно это и для мотивов, ибо ведь мотивация по своей сущности не отличается от причинности и есть лишь ее особый вид, именно причинность, проходящая через среду познания. И здесь, стало быть, причина вызывает лишь проявление силы, не сводимой более к причинам, следовательно, не допускающей дальнейшего объяснения, но силы, которая, называясь здесь волей, известна нам не снаружи только, как другие силы природы, а, благодаря самосознанию, также изнутри и непосредственно. Лишь при предположении, что имеется такая воля и что в каждом отдельном случае она обладает определенными свойствами, действуют направленные на нее причины, именуемые тут мотивами. Эти в частности и индивидуально определенные свойства воли, благодаря которым ее реакция на один и тот же мотив в каждом человеке оказывается разной, образуют то, что называется характером человека, притом известным не a priori, а лишь из опыта, – эмпирическим [в отличие от кантовского умопостигаемого] характером. Ими прежде всего определяется способ действия различных мотивов на данного человека. Ибо он точно так же лежит в основе всех вызываемых мотивов действий, как общие силы природы – в основе действий, вызываемых причинами в теснейшем смысле слова, а жизненная сила – в основе действий от раздражений. И как силы природы, так и характер отличается изначальностью, неизменностью, необъяснимостью. У животных он иной для каждого вида, у человека – для каждого индивидуума. Только у самых высших, наиболее умных животных обнаруживается уже заметный индивидуальный характер, хотя при решительном преобладании характера видового [Шопенгауэр 2001, 3: 334–335].

Итак, мы имеем перед собой достаточно подробную картину теории Шопенгауэра, с помощью которой можно объяснить его понимание воздействия музыки[154]. Музыка предлагает эмоции, «проявления воли», но без соответствующих мотивов, без когнитивных представлений об объектах и положениях дел, которые, предположительно, были бы уместны или соизмеримы с этими эмоциями как их интенциональные объекты[155]. Более того, поскольку мотивация есть каузальность, проходящая через среду познания, волевые акты без мотивов не были бы направлены на объект, не были бы волениями чего-либо. По словам Шопенгауэра, «говорит музыка не о вещах, а только о радости и горести, этих единственных реальностях для воли» [Шопенгауэр 2001, 5: ЗЗЗ][156]. Следовательно, то, каким образом эти мощные «проявления воления» будут каузально взаимодействовать с волей человека, будет полностью зависеть от других мотивов, действующих в этот момент на слушателя, в сочетании с эмпирическим характером этого человека. И именно характер человека составляет основу для определения моральной ценности его действий: