На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

Кроме того, идентичность описаний казни Романа Рязанского, содержащейся в Московском летописном своде, с аналогичным эпизодом «Повести о разорении Рязани Батыем», относящимся к гибели Олега Красного в ставке Батыя[229], свидетельствует о намеренном или ошибочном перенесении составителем «Повести…» событий, связанных с казнью в ставке хана Менгу-Тимура рязанского князя Романа Ольговича (1270 г.), являвшегося сыном Олега Ингваревича Красного, во времена монгольского нашествия.

Принимая во внимание вышеизложенные аргументы, а также учитывая сообщения ряда ближневосточных хронистов (Джувейни, Вассафа) о религиозной индифферентности и веротерпимости Бату[230], можно сделать достаточно обоснованный вывод о том, что сообщение литературно-панегирического произведения XVI в. о казни князя Олега Ингваревича в монгольском плену является позднейшей исторической легендой, не имеющей подтверждения в аутентичных эпохе письменных источниках.

Еще одним историографическим мифом, получившим широкое распространение в отечественных и отчасти в зарубежных исторических исследованиях, является тезис о продолжительном (по А.Н. Насонову, 10-летнем) «ордынском пленении» Олега Ингваревича[231]. Данный тезис основывается на отрывочном сообщении Лаврентьевской летописи, датировавшей возвращение Олега Ингваревича из Орды 6760 (1252) г. (без указания времени и обстоятельств появления рязанского князя в ставке Бату): «…Пустиша Татарове Олга князя Рязаньского. в свою землю…»[232], а также позднейших летописных сводах середины XVI–XVII в., прямо указывавших на длительный (14-летний) срок пребывания рязанского князя в ордынском плену: «Олега с собой сведе, а был 14 лет в Орде и прииде опять на свою отчину»[233].

Вместе с тем в более ранних летописях не содержится информации о столь длительных сроках пребывания в монгольском (ордынском) «плену» как рязанских, так и в целом русских князей на протяжении всего периода ордынской зависимости[234]. Данное обстоятельство позволяет поставить под сомнение достоверность сведений, присутствующих в Воскресенской летописи и родословных списках представителей московской аристократии, время составления которых приходится на эпоху, отделенную от описываемых событий тремя столетиями. В то же время московским историком А.В. Кузьминым на основе исследований ряда северорусских летописных сводов была доказана ошибочность утвердившегося в научной литературе постулата о политическом «заложничестве» рязанского князя в ставках монгольских правителей, в период с 1237 по 1252 г.[235] Тем не менее тезис о многолетнем «ордынском плене» Олега Красного продолжает встречаться в работах современных исследователей[236].

Первое упоминание о деятельности Олега Ингваревича как правителя Рязанской земли содержится в тексте Новгородской IV летописи, отмечающей начало поездки рязанского князя в ставку великого хана («каана») 1242 г.: «Иде Александр къ Батыю царю, а Олегъ Рязанский къ канови иде»[237]. Исходя из данного сообщения можно констатировать, что Олег Красный стал первым русским князем, получившим вызов от центральных властей Монгольской империи.

Указанная поездка вполне соответствовала имперской политической традиции посещений зависимыми правителями ставок великих ханов, глав улусов, а также мест пребывания некоторых представителей имперской военной элиты, не принадлежавших к «золотому роду», но имевших полномочия региональных наместников (Чормагун, Байджу-нойон). В частности, в 40—50-х гг. XIII в. подобные поездки совершали не только представители русских княжеских домов, но и ряд правителей государств, признавших сюзеренитет Чингизидов и стремившиеся заручиться их поддержкой в борьбе с внешними врагами или внутридинастическом противостоянии (грузинские царевичи Давид Нарини и Давид Улу, сельджукские султаны Изз ад-Дин Кей-Кавус II и Рукн ад-Дин, правитель Киликийской Армении – Хетум I)[238].

В ряде случаев поездкам указанных правителей в ставку великого хана предшествовало посещение ими ставок глав улусов или монгольских военачальников. Так, Хетум I перед поездкой к великому хану Мунке в 1253 г. посетил месторасположение Бачунойона «…военачальника татарских войск расположенных на востоке…»[239], а Ярослав Всеволодович, получив в 1245 г. вызов от имени великого хана, предварил свою поездку посещением ставки правителя Улуса Джучи, по всей вероятности для получения предварительной инвеституры на Владимирское княжение. По сообщению Новгородской I летописи в 1245 г., «князь Ярославъ Всеволодиць позван цесарем татарским, и иде в татары къ Батыеви, воеводе татарьску»[240]. К сожалению, как и в случае с Олегом Ингваревичем Рязанским, русские летописи не содержат никаких сведений о результатах поездки Ярослава Всеволодовича, ограничиваясь кратким сообщением о его кончине во время возвращения на Русь осенью 1246 г.[241]