На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

Анализ дипломатических стратегий, применявшихся монголами на протяжении всего периода их экспансионистской политики, показывает, что территории государств, добровольно признавших зависимость от державы Чингизидов, как правило, не подвергались военному разгрому. В частности, добровольное признание в 1211 г. правителем государства турфанских уйгуров политической зависимости от Монгольской империи обеспечило неприкосновенность его владений в период активных военных действий войск Чингисхана в Центральной Азии. Аналогичная политика впоследствии проводилась и наследниками основателя державы или их региональными представителями[398]. Так, в результате соглашений, заключенных в 1243 г. правителем Киликийской Армении Хетумом I с командующим монгольскими войсками на Ближнем Востоке и Малой Азии – Бачу (Байджу) – нойоном, земли Киликии не были затронуты боевыми действиями, в отличие от соседних государств, включая княжества Великой Армении[399]. В равной степени не понесли значительного ущерба и владения так называемых «болховских князей», заключивших соглашения с монголами при подходе туменов Чингизидов к границам их земель[400]. Исходя из вышеприведенных примеров, можно сделать вывод о том, что сам факт интенсивных боевых действий монгольских войск на территории Галицко-Волынской земли, сопровождавшийся взятием ряда городов, включая «стольные» Галич и Владимир-Волынский, может являться свидетельством того, что в 1240 г. Чингизиды не рассматривали владения Романовичей как территорию союзного или зависимого государства[401].

В свою очередь, П.С. Стефанович, основываясь на своей версии анализа вышеуказанной грамоты Белы IV, выдвинул тезис о начале политических контактов Даниила Галицкого с представителями дома Джучи в период между 1242 и 1244 гг.[402] В то же время, в силу отрывочности и краткости вышеприведенного сообщения, представляется затруднительным определить интенсивность и правосубъектность дипломатических контактов Романовичей с Джучидами в первой половине 40-х гг. XIII в.

Следует отметить, что описываемые в летописных источниках события, происходившие в Галицко-Волынской земле в период с 1241 по 1245 г. (подавление враждебных Романовичам боярских группировок, а также нейтрализации военных угроз со стороны претендента на Галицкий стол (Ростислав Михайлович Черниговский) и поддерживавших его соседних государств[403]), свидетельствуют об абсолютно суверенной внутренней и внешней политике князей-соправителей, направленной на восстановление административно-территориальной структуры княжества, стабилизацию военно-политической обстановки и восстановление хозяйственно-экономического потенциала. Таким образом, можно констатировать, что прохождение монгольских войск через Галицко-Волынские земли в 1240 г. не привело к немедленному установлению политической зависимости княжества от Джучидов и Каракорума. Аналогичным образом сохранили статус независимых от монголов государств также подвергшиеся военному разгрому соседние с владениями Романовичей Венгерское королевство и польские княжества.

Первое официальное ордынское посольство, прибытие которого в Галич следует датировать 1245 г., было послано из ставки Могучея (Мауци), имевшего, согласно контексту сообщения Плано Карпини, более высокий статус в правящей элите Монгольской империи, нежели наместник западных областей Улуса Джучи – Куремса[404]. Учитывая данное обстоятельство, а также вероятную принадлежность Могучея к представителям «золотого рода», можно предположить, что инициатива предъявления политического ультиматума Даниилу и Васильку Романовичам исходила непосредственно от Мауци, без санкции старших Джучидов. По мнению ряда исследователей, требования Могучея[405] предполагали переход галицких земель под прямое управление монгольских чиновников[406]. В таком случае поездку галицкого князя в ставку Бату следует рассматривать как попытку нейтрализации военной угрозы, исходившей от Могучея, посредством признания политической зависимости на более выгодных для себя условиях и подтверждения властных полномочий (инвеституры) от верховного правителя Улуса Джучи. Косвенными аргументами в пользу данной гипотезы являются приведенные летописцем слова Даниила о решении ехать в ставку главы Джучидов с целью сохранения административного контроля над собственным уделом («…и доумавъ с братомъ своимъ и поеха ко Батыеви река не дамъ полоу отчины своеи но едоу к Батыеви самъ изииде же на празник святого Дмитрея. помолився Богу и приде Кыевоу…»)[407], а также отсутствие сведений о посещении галицким князем ставки Мауци, что являлось прямым нарушением дипломатического этикета[408]. Подобное поведение правителя Галича может объяснятся нежеланием Даниила Романовича принимать условия, озвученные в требованиях Могучеевых послов.