На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

Крайне скудная информация, содержащаяся в письменных источниках, не дает возможности точно определить династическую принадлежность князя Федора. По мнению одних исследователей, он мог быть одним из представителей династии черниговских Ольговичей[391]. Другие склонны видеть в нем князя Федора Святославовича, владельца Вязьмы и Дорогобужа, происходившего из династии смоленских Ростиславичей[392]. Согласно гипотезе Ф.М. Шабульдо, киевским князем Федором являлся один из братьев литовского князя Гедимина, принявший православное крещение и получивший в управление Киев и северную часть Киевского княжества, якобы отошедшего под контроль ВКЛ в результате похода 1324 г.[393]

Таким образом, на основании комплексного анализа письменных источников можно сделать вывод о том, что после монгольского завоевания территория Киевского Поднепровья была выделена в отдельную административную единицу, управление которой на начальном этапе осуществлялось представителями монгольской военной администрации. Впоследствии Киевская земля была преобразована в ленное владение, ярлыки на управление которым в 1242–1263 гг. получали представители владимирского княжеского дома с сохранением ордынского военного присутствия. В конце XIII – первой половине XIV в. управление киевскими землями переходит к представителям других княжеских домов Южной Руси, осуществлявших управление совместно с представителями ордынской администрации (баскаками).

§ 2.6. Галицко-Волынская земля

Особую политическую линию власти Золотой Орды проводили в отношении Галицко-Волынской земли, разделенной к моменту монгольского нашествия на два фактически самостоятельных княжеских удела под управлением братьев Даниила и Василька Романовичей. Спецификой государственного устройства Галицкого и Волынского княжеств являлось наличие многочисленных и влиятельных групп местной аристократии, имевших значительную административно-политическую и хозяйственно-экономическую автономию, позволявшую им в ряде случаев проводить самостоятельную внешнюю политику.

Рассматривая проблему определения административно-политического статуса владений Романовичей в государственной системе Монгольской империи и Улуса Джучи на начальном этапе становления политической зависимости, следует отметить достаточно ограниченный объем информации, содержащейся в письменных источниках по вышеуказанному вопросу. Учитывая данное обстоятельство, представляется целесообразным использование методов сравнительно-исторического анализа и исторического моделирования с целью составления максимально полной и объективной картины исторических событий. Указанные методы предполагают изучение максимально широкого круга источников, имеющих отношение не только к истории Юго-Западной Руси и соседних с ней государств, но также и Монгольской империи, имевшей унифицированную систему дипломатических отношений с вассальными государствами, располагавшимися на ее периферии.

Разгром монгольскими войсками Черниговского и Переяславского княжеств (1239 г.) и выход туменов Чингизидов к границам Киевской земли, находившейся на тот момент времени в зоне политических интересов Романовичей, поставил перед правящей верхушкой Галицкого и Волынского княжеств вопрос о тактике взаимодействия с представителями «золотого рода», возглавлявшими в Западном походе отдельные корпуса монгольской армии.

Согласно гипотезе А.В. Майорова, поддержанной канадским исследователем М. Димником, первые контакты Даниила Галицкого, а также некоторых других русских князей (Мстислава Глебовича и Владимира Рюриковича) с представителями монгольской военно-политической элиты состоялись уже в 1239 г., свидетельством чему, по мнению исследователей, являются как сообщения ряда северорусских летописей (Софийской I летописи, Новгородской IV, Новгородской Карамзинской)[394], так и отрывочного свидетельства о недатированной поездке Даниила Романовича к «князю Тартар», содержащегося в жалованной грамоте венгерского короля Белы IV, выданной в 1244 г. некоему Николаю сыну Обичка из Суд[395]. Указанного в грамоте «князя Тартар» А.В. Майоров идентифицирует как одного из Чингизидов, участвовавших в Западном походе, внука Чингисхана и сына Тулуя – Менгу (Мункэ)[396].

Вместе с тем характер и результаты этой, возможно, имевшей место встречи остались не отмеченными как в русских, так и европейских письменных источниках. Данное обстоятельство не позволяет согласиться с категоричным выводом исследователя о заключении в 1239 г. политических соглашений между галицким князем, его союзниками и одним из монгольских «царевичей»[397].