Нанкинская резня

В марте правительственная радиостанция в Токио сообщила всему миру: «Бандиты, ответственные за множество смертей и разрушений в Нанкине, пойманы и казнены. Как оказалось, это недовольные солдаты из бригад Чан Кайши. Теперь все спокойно, и японская армия кормит 300 тысяч беженцев»[383].

Из письма Льюиса Смайта и его жены от 8 марта 1938 года:

По сведениям из японских газет, найдены 11 китайских вооруженных грабителей, которых обвиняют во всем! Что ж, если каждый изнасиловал от 100 до 200 женщин за сутки в течение двух недель и сбежал с моими 50 тысячами долларов, это довольно-таки могучие китайцы…[384]

Другой формой японской пропаганды были листовки. Во время массовых казней японские военные самолеты забрасывали население Нанкина посланиями с воздуха. Сродни такому: «Все мирные китайцы, которые вернутся в свои дома, будут накормлены и одеты. Япония хочет быть добрым соседом для тех китайцев, кто не одурачен чудовищами, каковыми являются солдаты Чан Кайши»[385]. На листовках изображались цветные картинки статного японского солдата с китайским ребенком на руках («будто Христос», как заметил один наблюдатель), которому кланяется в ноги китайская мать, благодаря за мешки риса[386]. По словам Джорджа Фитча, тысячи китайцев действительно вернулись из лагерей беженцев в свои разрушенные дома в тот день, когда были разбросаны листовки.

Японцы также расклеивали яркие разноцветные плакаты на домах, где случилась трагедия, или возле них. На одном был изображен японский солдат, который, держа на плече маленького ребенка, подает его матери ведро риса, а отцу – сахар и прочую еду. В немецком дипломатическом докладе плакат описывается как изображение «обаятельного солдата, который держит на плече китайского ребенка, чьи бедные, но честные родители-крестьяне смотрят на него (солдата) полным благодарности и счастья взглядом, будто на доброго дядюшку». Надпись в верхнем правом углу гласила: «Возвращайтесь в свои дома! Мы дадим вам риса! Положитесь на японскую армию, она может вам помочь!»

В то же самое время японцы устраивали пышные приемы и мероприятия для прессы в Нанкине и Шанхае, чтобы отвлечь внимание от творящихся бесчинств. В начале февраля один японский генерал пригласил иностранных дипломатических представителей на чай в японское посольство в Нанкине. Он хвалился тем, что японская армия славится во всем мире своей дисциплиной, ни одного нарушения которой не было зафиксировано во время русско-японской войны и маньчжурской кампании. Генерал утверждал, что если по какой-то причине японцы и творили произвол в Нанкине, то лишь потому, что китайцы сопротивлялись им, подстрекаемые иностранцами, под которыми, естественно, подразумевался Комитет Международной зоны безопасности. Но, как ни странно, в той же речи генерал, вопреки своим предыдущим заявлениям, признал, что японские солдаты иногда вымещали свою злость на населении, поскольку не нашли ничего съедобного или полезного во время их наступления на Нанкин[387].

Устроенный японской прессой цирк, однако, не смог одурачить иностранное дипломатическое сообщество в отношении поджогов, насилия и убийств, бушевавших почти два месяца по всему Нанкину. В середине февраля японцы устроили в Шанхае военный концерт, с гейшами и фотожурналистами. Немецкий дипломат, однако, отмечал, что, пока происходило празднество, «мать 11-летней девочки, не желавшая отдавать дочь солдатам-насильникам, была сожжена вместе со своим домом»[388].

Руководители Зоны безопасности дают отпор

Комитет Международной зоны безопасности делал все возможное, чтобы отразить натиск японской пропаганды. В первые дни резни руководители Зоны прибегали к помощи американских иностранных корреспондентов, таких как Фрэнк Тиллман Дэрдин, Арчибальд Стил и К. Йейтс Макдэниел. Но после их отъезда Международный комитет оказался предоставлен самому себе. Японское правительство запретило другим репортерам, таким как Макс Коппенинг из «Чикаго Трибьюн», въезд в Нанкин, и поведение японских солдат резко ухудшилось, как только они поняли, что за их действиями больше не наблюдает мировая пресса[389].