Наш общий друг. Часть 3

— Это имѣло настолько нехорошій видъ, Дженни, что я вамъ прямо скажу, что я тогда чувствовалъ, — серьезно отвѣчалъ старикъ. — Я ненавидѣлъ себя въ эти минуты. Я былъ ненавистенъ себѣ за то, что былъ ненавистенъ должнику и вамъ. Скажу вамъ даже больше, — и то, что я скажу, гораздо хуже, потому что касается не меня одного, а захватываетъ гораздо болѣе широкую область: сидя вечеромъ того дня одинъ въ своемъ саду на крышѣ, я говорилъ себѣ, что я позорю и вѣру свою древнюю, и племя. Я говорилъ себѣ — въ первый разъ ясно говорилъ себѣ, что добровольно сгибая мою шею подъ ярмо, я сгибаю подъ ярмо и шею всѣхъ моихъ соплеменниковъ помимо ихъ воли. Ибо къ евреямъ въ христіанскихъ странахъ относятся вѣдь не такъ, какъ къ другимъ. Люди говорятъ: «Это дурной грекъ, но есть и хорошіе греки. Это дурной турокъ, но есть и хорошіе турки». Не то съ евреями. Нетрудно найти дурныхъ между нами — у какого народа не найдется дурныхъ? — но худшихъ изъ насъ берутъ за образецъ и говорятъ: «Вотъ каковы евреи». Если бы, дѣлая то, что я дѣлалъ въ этомъ мѣстѣ, отчасти изъ благодарности за прошлое, отчасти изъ нужды въ деньгахъ, я былъ христіанинъ, я могъ бы дѣлать это, не унижая никого кромѣ себя. Но, дѣлая это, какъ еврей, я унижаю евреевъ всѣхъ состояній и всѣхъ странъ. Это жестоко и несправедливо, но это такъ. Желалъ бы я, чтобы всѣ мы, евреи, помнили это. Я, впрочемъ, не въ правѣ такъ говорить, потому что самъ такъ поздно спохватился.

Маленькая швея сидѣла, держа его за руку и задумчиво глядя ему въ лицо.

— Такъ разсуждалъ я, говорю, сидя тогда въ своемъ саду на крышѣ. Вновь и вновь представляя себѣ тяжелую сцену того дня, я видѣлъ передъ собой того бѣднаго джентльмена, такъ легко повѣрившаго этой сказкѣ только потому, что я еврей. Я понялъ, что и вы, дитя мое, повѣрили ей потому, что я еврей, и что сочинителю сказки она пришла въ голову потому же. Вотъ что я думалъ, мысленно видя васъ троихъ передъ собой и видя всю эту сцену ясно, какъ въ театрѣ. И тутъ я понялъ, что обязанъ бросить свое ремесло… Но я обѣщалъ вамъ, моя дорогая, отвѣчать на ваши вопросы, — прибавилъ онъ, перебивая себя, — а самъ не даю вамъ спрашивать.

— Напротивъ, крестная: моя мысль выросла съ тыкву, а вы вѣдь знаете, какая тыква бываетъ… Итакъ, вы уже объявили ему, что уходите? Такъ что ли? — спросила миссъ Дженни, пытливо глядя на него.

— Я написалъ своему хозяину. Да, я объявилъ ему.

— Что же отвѣтилъ вамъ этотъ слѣпышъ, этотъ кривляка-визгунъ? — спросила миссъ Ренъ, съ невыразимымъ наслажденіемъ вспоминая про перецъ.

— Онъ потребовалъ, чтобъ я отслужилъ еще нѣсколько мѣсяцевъ, то есть законный срокъ со дня предувѣдомленія. Срокъ истекаетъ завтра. По истеченіи его, но не прежде, я хотѣлъ оправдаться передъ моею Сандрильоной.

— Ой, моя мысль до того разростается, что уже не помѣщается въ головѣ! — вскрикнула миссъ Ренъ, хватаясь за виски. — Слушайте, крестная, я выложу вамъ все. Слѣпышъ — или визгунъ, это одно и то же — страшно злится на васъ за то, что вы уходите. Слѣпышъ спитъ и видитъ, чѣмъ бы вамъ отплатить. Слѣпышъ думаетъ о Лиззи. Слѣпышъ говоритъ себѣ: «Я развѣдаю, куда онъ дѣвалъ эту дѣвушку, и выдамъ его тайну, потому что она ему дорога». Можетъ быть думаетъ даже: «Отчего бы мнѣ не приволокнуться за ней?» Но въ этомъ я не присягну, а за остальное ручаюсь. И вотъ, Слѣпышъ приходить ко мнѣ, а потомъ я иду къ Слѣпышу. Вотъ какъ оно было. И теперь, когда все вышло наружу, я очень жалѣю, — прибавила дѣвочка, энергично выпрямившись и потрясая у себя передъ глазами своимъ кулачкомъ, — очень жалѣю, что я не подсыпала ему кайенскаго перцу.

Такъ какъ это сѣтованіе было только отчасти понятно мистеру Райѣ, то, обходя его, онъ заговорилъ о Фледжби и выразилъ сомнѣніе насчетъ того, не слѣдуетъ ли ему пойти помочь этой избитой собакѣ.

— Крестная, крестная! — воскликнула гнѣвно миссъ Ренъ. — Я, право, теряю съ вами терпѣніе! Можно подумать, что вы вѣрите въ милосердаго самарянина. Ну, можно ли быть такимъ непослѣдовательнымъ?

— Дженни, другъ мой, обычаи нашего народа требуютъ, чтобы мы помогали другимъ… — началъ было мягко старикъ.

— А ну васъ съ вашимъ народомъ! — перебила его миссъ Ренъ, тряхнувъ головой. — Если вашъ народъ не можетъ придумать ничего лучшаго, какъ помогать Слѣпышу, такъ очень жаль, что онъ выбрался изъ Египта. А главное — тотъ все равно не приметъ вашей помощи. Ему стыдно. Онъ хочетъ, чтобы все оставалось шито-крыто и чтобы вы ничего не узнали.

Они еще спорили на эту тему, когда въ сѣняхъ мелькнула какая-то тѣнь, стекляная дверь отворилась, и вошелъ человѣкъ съ письмомъ, на которомъ стояло просто и мило: «Райѣ». Посланный сказалъ, что ждутъ отвѣта.

Письмо, нацарапанное карандашомъ косо и криво, съ загибавшимися строчками, гласило: