Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века

Публикатор документа Чарторыйского перемирия Б. Бучинский категорично заметил, что из девяти князей-свидетелей этого акта — семь русских и двое литовских, а из 22 панов — двое русских и 20 литовских. Сейчас можно сказать, что дело обстоит несколько сложнее. Если не считать великого князя литовского Свидригайла, в тексте договора упомянуты шесть литовско-русских князей, хотя под договором первоначально висели восемь княжеских печатей, не считая Свидригайловой[850]. Две дополнительных печати принадлежали Друцким князьям — Ивану Путяте и Василию Красному[851], тогда как в договоре упомянут лишь один представитель этого рода — Иван Семенович Баба Друцкий, чья печать также привешена к договору[852]. Кроме того, свидетелем Чарторыйского перемирия был Семен Иванович Гольшанский[853]. Правящую династию Гедиминовичей представляли Сигизмунд Кейстутович, Олелько, Юрий Лугвеневич (отец которого, утверждавший в июне 1431 г. договор с крестоносцами, очевидно, умер между июнем и сентябрем 1431 г.) и Иван Владимирович (Бельский) — сын Владимира Ольгердовича[854]. Сравнение списков князей-свидетелей первого Христмемельского договора (19 июня 1431 г.) и Чарторыйского перемирия показывает их очень незначительные различия: в заключении перемирия вместо умершего Семена-Лугвеня Ольгердовича участвует его сын Юрий Лугвеневич, династию Гольшанских на этот раз представляет только Семен Иванович (без брата Михаила), в дипломатической процедуре участвуют новые представители старых княжеских родов — Василий Друцкий, Иван Владимирович (брат Олельки), зато из нее выбывает Федор Корибутович. Б. Бучинский совершенно справедливо заметил, что большая часть свидетелей перемирия принадлежала к литовскому боярству. Эту часть гарантов перемирия затронули более существенные перемены в сравнении с литовско-орденским договором. Из их числа выбыли земский маршалок Румбольд и дворный маршалок Ян Гаштольд, попавшие в польский плен, а также трокский воевода Яви и трокский каштелян Сунгайло. Возможно, последние были специально оставлены в Литве, чтобы не лишать ее всякой власти и военной силы, когда очень многие литовские бояре, в том числе самые высокопоставленные и влиятельные, отправились под Луцк. По крайней мере, род Волимонтовичей, к которому принадлежал Яви, в Чарторыйске был представлен тремя братьями — Кезгайлом, Шедибором и Судивоем, а их гербовый род (герба «Задора») — еще и виленским хорунжим Довгалом[855]. Большинство литовских бояр, скрепивших своими печатями Чарторыйское перемирие, принадлежали к тому самому «городельскому» боярству, которое в 1413 г. было принято в польские гербовые братствам. К русским боярам из числа подписавших его традиционно относят Ходку Юрьевича и Юшку Корсака[856]. О первом из них уже говорилось выше как о члене окружения Витовта, полоцком наместнике в 1422 г. и одном из гарантов Мельненского мира, который сохранил свое влияние и при Свидригайле. Сложнее обстоит дело со вторым. «Корсак» в восточно- и западнославянских языках означает лису, и это прозвище было достаточно распространенным: известны боярские роды Корсаков полоцких и менских. Однако к чрезвычайно влиятельным полоцким Корсакам гарант Чарторыйского перемирия Юшко никак не мог принадлежать, поскольку на его печати, согласно сведениям XVI в., был вырезан герб «Ястребец»[857]. Полоцкие же Корсаки пользовались оригинальным знаком, который впоследствии в видоизмененной форме превратился в их герб; его первоначальную версию, впервые зафиксированную в начале XV в., можно описать как круг с двумя парами загнутых вовне «усиков»[858]. «Ястребец» же представляет собой расположенную в щите подкову, обращенную концами вверх, внутри которой помещен четырехконечный крест. Как показал Э. Римша, Ян Замойский вполне мог принять за польский герб некий оригинальный «догородельский» знак[859] («рунический» по терминологии Ф. Пекосиньского), помещенный на печати, которую он описывал; до настоящего времени печать Юшки Корсака не сохранилась. Так ли это или Юшко Корсак был католиком и поэтому мог пользоваться польским гербом — установить сейчас невозможно. Но показательно, что позднейшие источники о нем молчат, а значит, блестящей карьеры он не сделал. В этом отношении его можно сравнить с поручителями за пленных литовских вельмож, выдавшими свою грамоту спустя несколько дней (см. гл. 1.6).