Национальная идея и адмирал Колчак

Позицию русской буржуазии наиболее отчетливо выразил С. Н. Третьяков, находившийся тогда на Юге, а в дальнейшем приехавший в Сибирь и вошедший в правительство Колчака, в письме В. Л. Бурцеву: «Все мы… непоколебимо убеждены, что только в форме военной диктатуры мыслимо создание той твердой власти, которая необходима для возрождения русской государственности».^[812] «Нужно приять ту реальную силу, которая одна в состоянии сломить силу большевистскую, и нужно приять ее как она есть, с ее достоинствами и недостатками», а не сближаться с «разными промежуточными социалистическими группами, вяло критикующими большевиков, но духовно близкими им», и с «разного рода самостийниками, висящими в воздухе со своими надуманными националистическими планами».^[813]

В речи на открытии III Восточной конференции кадетской партии 17 мая 1919 г. председатель Восточного отдела ЦК А. К. Клафтон подвел итоги идейной эволюции партии за период Гражданской войны. Знаменательным стало признание кадетского лидера: «Революция с огромной силой ударила по нашей программе и по нашей привычной идеологии».^[814] Он напомнил, что уже майская партийная конференция 1918 г. в Москве, проходившая подпольно, впервые, хотя и в сглаженной и завуалированной форме, поставила вопрос о диктатуре.

I Восточную конференцию партии в Омске (август 1918 г.), проходившую в условиях развертывания Гражданской войны и временного альянса либералов и умеренных социалистов, он расценил как известный шаг назад в поисках компромисса. Как отметил Клафтон, «искали то, что было отвергнуто уже на майской Московской конференции, где была заявлена новая идея, хотя и не получившая точной формулы, – идея диктатуры». Эта конференция стала предтечей Уфимского совещания и Директории.

Но уже II (ноябрьская) Восточная конференция «констатировала неудачу коалиционных соглашений, государственное и политическое бессилие Директории» и единогласно приняла «совершенно определенную четкую формулу единоличной военной диктатуры». Изданное после переворота обращение Колчака к населению, названное Клафтоном «государственно мудрым в своей краткости и простоте», стало, по его словам, «программой нашего правительства в борьбе за русскую государственность и русскую национальную культуру». С тех пор, прямо заявил Клафтон, «мы стали партией государственного переворота, благодетельное историческое значение которого только теперь начинают понимать великие западные демократии. Мы приняли на себя всю политическую ответственность… Партия… отдала все свои силы…на прямую службу правительству… Правительственный аппарат захватывал в свою систему все большее число партийных деятелей… Мы были первыми друзьями власти».

Под «бурные и долго несмолкаемые овации» делегатов оратор провозгласил А. В. Колчака «национальным вождем, с величайшим мужеством, энергией и прямотой которого связаны все наши надежды и вера в светлое русское будущее», и призвал «отдать власти все, что мы можем – жизнь, знания, труд и состояние свое…, объединиться вокруг Верховного правителя, как единого главы Русского государства». Программа его правительства была названа «мудрой и глубоко демократичной». Парадокс утверждения о «демократизме» программы диктаторского режима был скорее внешним, поскольку диктатура подразумевалась лишь до окончания Гражданской войны. Развивая основную мысль, докладчик с пафосом заявил: «Мы боремся не только за возрождение русской государственности, мы стали передовым отрядом борьбы общечеловеческой, борьбы за спасение цивилизации, за спасение прав человека».

Конференция направила приветственную телеграмму А. В. Колчаку, заверяя, что видит в его власти «глубокую историческую правду». В ответ адмирал выразил «чувство глубокого удовлетворения» линией поведения «искони и неизменно государственной» партии и уверенность в том, что она и впредь будет «неустанно содействовать» ему в работе. Конференция встретила овациями приветствие Добровольческой армии и почтила вставанием память генералов Л. Г. Корнилова, М. В. Алексеева и А. М. Каледина.