Нацистская оккупация и национальный вопрос

В Крыму настроения крымско-татарского населения стали меняться не в пользу германских властей. Во многих деревнях (Ускут, Капсихор, Туак, Кучук-Узень[1543] и др.) старейшины осуждали коллаборационистов, заявляя, что немцы их «так же обманут», как обманули крымских татар «в 1918 г., когда они были в Крыму». Способствовало росту недовольства оккупантами и сокращение льгот, ранее предоставленных крымским татарам[1544].

Во время оккупации Дона и Северного Кавказа подавляющая часть казаков не оказывала помощи оккупантам. Много казаков служило в Красной армии, где были созданы крупные казачьи подразделения. В Калмыкии приход вермахта население встретило в подавляющем большинстве враждебно. Несмотря на то что эвакуация из этого региона в тыл СССР затруднялась большими расстояниями, необеспеченностью транспортом и быстрым продвижением германских войск, в неоккупированные районы республики и за Волгу ушло около 25 тыс. чел. (около 20 % населения Калмыкии). В национальных регионах Северного Кавказа также не произошло массового перехода населения на германскую сторону. В Карачае и Черкесии действовали 590, в Кабардино-Балкарии – 700, в Северной Осетии – 750 советских партизан[1545].

Эффективности германской национальной политики мешала не только ригидность нацистских планов, не позволявших предоставить народам СССР независимость или хотя бы достойные права, но и не вполне адекватное восприятие положения на оккупированной территории. Нацисты, несмотря ни на что, считали, что «большинство русского народа не примыкает к большевизму», отрицательно относится к деятельности советских партизан, питает доверие к германской армии[1546]. На Украине на основе высказываний населения был сделан вывод о его ненависти по отношению к советской власти и благодарности Германии «за освобождение [от] этой ненавистной системы». Оккупационные власти Белоруссии полагали, что «дружественное отношение» ее населения к советским партизанам «почти исключительно связано с давлением со стороны банд и с положением на фронте». В Прибалтике оккупанты отмечали, что «позитивно настроенное» население готово «делать свою работу» и таким образом «заработать признание и доверие германских властей»[1547]. Очевидно, такие представления уже не соответствовали действительности.

Во второй период войны существенно возросла эффективность советской национальной политики – особенно на оккупированной территории России, Украины и Белоруссии. Направленность этой политики в целом нашла поддержку у населения, даже среди «несоветски» настроенной части которого бытовали настроения о необходимости бороться с оккупантами, «защищая не коммунизм, а Россию»[1548]. По советским данным, в Воронежской области «население явно саботировало все мероприятия оккупантов и их пособников». В Смоленской области большинство населения не доверяло германской пропаганде, а некоторые полицейские «пытались оправдаться, доказывая, что их… вынудили пойти на это дело в лагере для пленных». Вербовка местных жителей в полицейские не давала результатов[1549]. По воспоминаниям очевидцев, во время оккупации Киева в город приходили «слухи с востока, один обнадеживающее другого: Сталин изменил политику, советская власть уже другая: религию признали, открывают церкви, в армии ввели погоны, офицерские чины, и страну уже называют не СССР, а как до революции – Россия». Люди говорили: «Теперь большевики взялись за ум»[1550]. По советским данным, в Запорожье жители города подбирали листовки, сброшенные с советских самолетов, «читали и передавали из рук в руки… рискуя жизнью, размножали и распространяли их», а также организовывали коллективное слушание советского радио. Рост просоветских настроений среди населения оккупированных территорий отмечали и германские власти. Они выявили, что «воздействие пропаганды противника, которая изображает немцев как чужеземных угнетателей, находит… благодатную почву»[1551]. «Устойчивый… эффект» советской пропаганды был выявлен в том числе среди русского населения Прибалтики[1552].

Не только советская пропаганда, но и чужеземная оккупация заставила многих людей пересмотреть свое отношение к советской власти. Жители Воронежской области после освобождения говорили: «Жизнь при оккупантах заставила сильнее полюбить советскую власть, Родину»; «Теперь, испытав власть этих гадов, мы убедились, как мила советская власть». В Харьковской области люди, пережившие оккупацию, отмечали, что «в результате гитлеровского хозяйничанья… каждый почувствовал, что такое советская власть», «не переживши оккупации, нельзя по-настоящему оценить советскую власть»[1553].