Нацистская оккупация и национальный вопрос

В Белоруссии советская политика была направлена на дискредитацию созданного оккупантами «самоуправления» – «Белорусской центральной рады» (БЦР) – и коллаборационистских формирований («Белорусской краевой обороны»). Глава БЦР Р.К. Островский именовался немецким «шпиком, подлым врагом белорусского народа». Белорусам сообщали, что, объявив мобилизацию, «гитлеровские мошенники хотят заставить их воевать против их же братьев – бойцов Красной Армии и народных мстителей, ведущих священную борьбу за освобождение Белоруссии от немецкого ига». 25 марта 1944 г. советские подпольщики даже издали «обращение» якобы от имени вице-президента БЦР Н.О. Шкеленка, в котором сообщалось, что «для окончательной ликвидации немецко-фашистских войск» производится роспуск БЦР, полиции и самозащиты, отменяется приказ о создании «Белорусской краевой обороны», а «всем добровольцам и полицейским» приказывается «повернуть оружие против немцев… убивать их и переходить к белорусским партизанам». «Обращение» заканчивалось призывом: «Все на борьбу с немцами, на помощь Красной Армии»[1644].

Политика в отношении населения Прибалтики была построена на аналогичных призывах. Прибалтов призывали стать «участниками… последней битвы против немецко-фашистских извергов», вступать в советское партизанское движение и дать «вооруженный отпор немцам путем их безжалостного истребления», чтобы «отстоять себя, свой народ, свою страну от нависшей угрозы полного опустошения»[1645]. Очевидно, эти призывы были направлены и на противодействие уходу населения вместе с оккупантами.

На советской стороне было известно о распространенности проамериканских и пробританских настроений в Прибалтике, и это пытались использовать в своих целях советские власти. В 1944 г. абвер разоблачил агента советской разведки – бывшего руководителя отделения партии «Вапсов» в Тарту, который был депортирован со своей семьей в тыл СССР в июне 1941 г. и затем был заброшен в Эстонию с заданием «установить связи с влиятельными соотечественниками и побудить их к диверсиям и сопротивлению». Агент должен был под видом якобы направляемого Великобританией эстонского движения «Комитет свободной Эстонии» установить контакт и связь с «антибольшевистскими кругами эстонского самоуправления»[1646].

С июля 1944 г. в связи со стремительным освобождением почти всей территории СССР (к этому времени под германской властью осталась только западная часть Прибалтики) наиболее важной задачей для советской политики стало устранение негативных морально-политических последствий оккупации. Положение на освобожденной территории было особенно тяжелым в плане снижения авторитета коммунистической идеологии. Население регионов, освобожденных в 1944 г., на протяжении трех лет почти не испытывало воздействия коммунистической пропаганды: как уже говорилось, советская политика, направленная на население оккупированной территории, в основном была построена на использовании национального (в крайнем случае «национально-советского») фактора. В период оккупации фактически было сведено на нет влияние коммунистических организаций, которое в ряде регионов и после освобождения было слабым. Так, в Краснинском и Руднянском районах Смоленской области к июню 1944 г. (через 8 месяцев после освобождения) было выявлено, что «в преобладающем большинстве колхозов нет ни партийных, ни комсомольских организаций, а имеющиеся коммунисты и комсомольцы – одиночки – никакой политической работы среди населения не ведут»[1647]. На Западной Украине политическое влияние партии на население было «незначительным», в том числе по причине «отсутствия актива, который бы связывал малочисленные [партийные] организации с массами»[1648]. В Эстонии к 1 сентября 1944 г. было всего 1949 членов и кандидатов в члены партии и 542 комсомольца. К 1 января 1945 г. их численность возросла ненамного – до 2409 чел. и 1196 чел. соответственно. Пионеров в республике в начале 1945 г. также было мало – 8 тыс. чел.[1649]

Допущенное с утилитарными целями в тяжелые периоды войны ослабление коммунистического диктата, усиление русского национального фактора и «великодержавия» теперь рассматривались советским руководством в качестве одной из угроз целостности страны и безопасности режима. В марте 1944 г. начальник УПиА ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров сообщил А.С. Щербакову, что «за последнее время печать ослабила внимание к вопросам пропаганды марксистско-ленинской теории», «истории и теории партии»[1650]. В советской пропаганде и публицистике превалировали материалы, основанные на национально-патриотическом факторе, а не на коммунистической идеологии. «Великодержавные» тенденции среди научной интеллигенции ярко проявились в ходе совещания историков, организованного в ЦК ВКП(б) в мае – июле 1944 г.[1651] Среди офицеров Красной армии и флота усиливалась тяга к возвращению дореволюционных традиций[1652].