Нацистская оккупация и национальный вопрос

Особым аспектом германской политики была борьба с советской пропагандой. Прежде всего это касалось формирования образа войны как «превентивной», а не захватнической со стороны Германии. 5 июля 1941 г. в ответ на проникнутую патриотическим чувством речь И.В. Сталина, произнесенную двумя днями ранее, германское радио объявило: «Германия совершенно не нуждается для ведения войны в зерне Украины или в нефтеисточниках Кавказа»[514]. Впоследствии публиковались материалы под общим лозунгом: «Как СССР готовил нападение на Германию». Одной из мишеней нацистской пропаганды стал советский писатель И.Г. Эренбург, обращавшийся в своей яркой публицистике к русскому национальному фактору. Оккупанты стремились опорочить его – в первую очередь указывая на еврейское происхождение[515]. В то же время нацисты сами использовали посылы советской пропаганды, к которым до войны привыкло население СССР, – в частности, антикапиталистическую риторику (жизнь под властью рейха «без капиталистов, без помещиков»)[516].

Наконец, еще одной задачей германской политики была деполитизация национального фактора, сведение его к «этнографическим» аспектам. Издававшиеся оккупантами газеты и журналы старались надеть на себя маску «национальных органов» местного населения, часто пользовались народными пословицами и поговорками, публиковали народные песни, статьи о фольклоре, «возрождении национального самосознания», истории страны, материалы по краеведению. Жителям оккупированной территории внушали, что их чаяния должны быть ограничены удовлетворением бытовых нужд[517].

Деполитизация настроений была необходима для выполнения задачи по маскировке планов колонизации оккупированных территорий СССР. Вопрос о национальном будущем народов страны обходился молчанием. План работы пропагандистов СД, изданный 29 марта 1942 г., гласил, что в беседах с местным населением необходимо избегать политических дискуссий[518]. Солдаты и офицеры вермахта получили приказ «не касаться вопросов «будущего устройства» в завоеванных областях»[519]. А. Розенберг дал указания о недопустимости высказываний, что «оккупированные… восточные области являются германской колонией и что с населением следует обращаться, как с жителями колоний», так как это способствует «сильным волнениям среди населения»[520].

Третья задача германской национальной политики – разобщение народов оккупированной территории – решалась с помощью особых мер политики и пропаганды в отношении каждой отдельной нации. Для этого Министерство «восточных территорий» изучало проблемы «взаимопонимания и взаимоотношения народов, входящих в состав СССР», советскую национальную политику, фольклор, «психологию народов СССР и происшедшие [в ней] изменения за 23 года»[521] после революции. Отслеживался национальный состав населения отдельных регионов Советского Союза[522]. Приказ руководителя РСХА Р. Гейдриха от 2 июля 1941 г. гласил: «Необходимо класть в основу [политики] различия между отдельными народностями… и, где только возможно, использовать их для достижения цели». Было предписано обращаться к гражданскому населению «на его собственном языке», «говорить только о русских (не о великороссах), об украинцах (не малороссах), о белорутенах[523] (не белорусах), о Советском Союзе (не просто России)», так как «Россией является лишь территория, населенная русскими»[524].

Разобщение народов осуществлялось не только на оккупированной территории, но и в отношении «остарбайтеров», к которым применялся дифференцированный подход по национальному признаку[525]. Разобщение происходило даже в рамках одной и той же нации. В населенных пунктах прифронтовых районов была создана такая обстановка, чтобы жители не могли общаться друг с другом без надзора оккупантов или старост[526], а также контактировать с советскими партизанами. Некоторым крестьянам германские власти раздали скот и иное имущество, отобранные у жителей других деревень, после чего натравливали их на первых[527].

Политика оккупационных властей в отношении русского народа базировалась на трех аспектах – этнопсихологическом, антисоветском и «прогерманском». Первый заключался в том, чтобы сделать «сильный упор на русскую душу», то есть на ментальную, а не политическую составляющую национального фактора. Оккупанты рассчитывали, что русское население отвергнет «какие-либо политические лозунги», так как «перегружено» ими при советской власти[528], и это должно было помочь предотвращению перехода национальных чувств в политические притязания. Поэтому был наложен запрет на то, чтобы не только «заикаться о будущем России, а и употреблять само слово «Россия»[529].