Нацистская оккупация и национальный вопрос

В Эстонии проявились ярко выраженные антисоветские и антирусские настроения, отсутствие помощи или прямое противодействие советским партизанам[978]. Так, в сентябре 1942 г. германские власти отмечали, что «в то время как на оккупированной территории России партизаны… вызывают серьезное неспокойствие среди населения» (имелось в виду, что оно поддерживает партизан), в Эстонии ситуация была противоположной[979]. Эстонское и финское население оккупированной части Ленинградской области, по данным советской разведки, к советским партизанам также «относилось плохо», отказывало им в помощи, выдавало их германским властям и в целом «старалось угождать и помогать немцам»[980]. В то же время оккупанты отмечали политическую пассивность эстонского народа, основная масса которого оценивалась как «беспомощная, мягкая и не имеющая лидеров». Германские власти считали, что должно пройти время, прежде чем в Эстонии «найдутся энергичные и враждебные коммунизму молодые люди»[981].

С первых дней оккупации Крыма (конец октября 1941 г.), по воспоминаниям очевидцев, прогерманские настроения возникли у некоторых представителей крымско-татарского населения, которые помогали оккупантам в качестве проводников для нападения на советских партизан, а также при разграблении созданных ранее партизанских продовольственных баз[982]. Было отмечено массовое дезертирство крымских татар из партизанских отрядов, причиной чего советские органы считали не только воздействие нацистской пропаганды, но и то, что в состав партизан не были включены «авторитетные фигуры» из числа крымских татар[983].

Часть русского населения оккупированной территории питала антисоветские настроения, которые в первые месяцы оккупации сочетались с «прогерманскими». Проявились намерения «присоединиться к вермахту», «учредить русскую НСДАП»[984]. Не случайно антисоветские и «прогерманские» настроения ярко проявились в «Локотском округе», так как еще в довоенные годы этот район стал «пристанищем опальной интеллигенции»[985]. «Прогерманские» настроения среди русского населения были в основном связаны не с национальным фактором, а с ненавистью к советской власти и стремлением при помощи Третьего рейха отомстить большевикам за унижения, пережитые после Октябрьской революции. Представители русского населения, которые заняли пассивную политическую позицию, проявляли озабоченность судьбой России в случае победы германской армии[986]. Тем не менее многие из них надеялись на создание «нового русского национального государства»[987].

Оккупационные власти пытались использовать антисоветские и «прогерманские» настроения и усилить их с помощью мер национальной политики. Эти меры в первый период войны были в определенной степени эффективными. Как признавали советские власти, оккупантам «удалось достичь некоторых результатов в своей политической работе»[988], в результате чего немалая часть русского населения к началу 1942 г. была «порядочно дезориентирована и теряла нередко перспективу»[989]. Именно воздействием нацистской пропаганды объяснялось то, что представители местного населения пошли к оккупантам «на службу… старостами, переводчиками, полицейскими» или добровольно поехали на работу в Германию[990] (особо отмечалось, что среди таковых были даже комсомольцы[991]).

Эффективности германской политики способствовала широкая масштабность ее пропагандистских средств – например, в Демянском районе Ленинградской области стены домов у крестьян были сплошь оклеены газетами, которые издавались оккупационными властями[992]. Германская пропаганда обладала определенной доходчивостью – особенно те ее посылы, которые играли на довоенных ошибках советской власти. Руководители советских партизанских отрядов читали издававшиеся оккупантами газеты, чтобы иметь представление о тенденциях их политики, однако рядовым партизанам читать не давали[993], очевидно, опасаясь, что вражеская пропаганда может оказать на них воздействие. После освобождения советских территорий зимой 1941–1942 гг., советские власти отмечали, что «среди молодежи… выявляются лица, восхваляющие немецкую армию и старающиеся убедить местное население в том, что немцы снова возвратятся»[994].

В Прибалтике, по воспоминаниям очевидцев, «немецкая агитация была очень крепкой». Ее сильным местом было превалирование печатной пропаганды – в Прибалтике была почти поголовная грамотность, а собрания популярны не были (в то время как советские власти, как известно, активно использовали проведение собраний). В Эстонии действенность германской пропаганды ярко иллюстрировал пример изданной в 1942 г. в Таллине книги «Год страданий эстонского народа», в которой, по воспоминаниям очевидцев, «ужасы советской оккупации» 1940–1941 гг. были описаны очень «убедительно» и поэтому оказали сильное воздействие на эстонское население[995].