Нацистская оккупация и национальный вопрос

Значительным образом эффективность германской национальной политики снизило агрессивное, бесчеловечное отношение оккупантов к местному населению, в том числе сегрегация (кинотеатры и пр. «только для немцев»), карательные акции, публичные казни, грабежи, а также ухудшившаяся в результате оккупации экономическая ситуация, упадок систем медицинского обслуживания, народного образования и пр. Не реализованные оккупантами надежды на предоставление независимости или автономии привели к тому, что уже в первый год оккупации был отмечен рост отрицательного отношения к оккупантам даже среди тех, кто ранее приветствовал германское вторжение[1029]. К апрелю 1942 г. такие тенденции отмечались «среди отдельной части украинских националистов-«самостийников»», часть которых, по данным советской разведки, была «готова идти даже к [советским] партизанам»[1030]. К октябрю того же года антинацистские настроения на Украине проявились еще сильнее, в том числе среди ранее антисоветски настроенной интеллигенции. Германские власти отмечали, что «круг тех, кто верит в возможность сотрудничества между украинцами и немцами по строительству страны, непрерывно сужается»[1031].

В Белоруссии, по мнению германских властей, царили пассивные по отношению к ним настроения. Оккупанты считали, что определенную роль в формировании таких настроений среди белорусов сыграло их «низкое национальное самосознание» и «отсутствие национальной интеллигенции»[1032]. Однако очевидно, что так проявлялось именно недовольство оккупацией.

В Литве к августу 1942 г. распространилось мнение, что «немцы дали… самоуправление не из симпатии, а из-за военной необходимости», включая цель «мобилизации литовцев на фронт». В этом регионе царила уверенность, что «в конце войны самоуправление будет ликвидировано, и Литва будет аннексирована Германией» (хотя часть интеллигенции продолжала надеяться, что за самоуправлением придет автономия). Нацисты отмечали среди литовцев «пассивное сопротивление». Недовольство усилилось в октябре 1942 г. в связи с начавшейся германской колонизацией. Оккупационные власти отмечали, что реализованные ими в Литве пропагандистские мероприятия «совершенно неэффективны и не способны соответствовать нуждам населения»[1033].

В Латвии также отмечались «скептические настроения» по отношению к созданному оккупантами «самоуправлению»[1034]. По воспоминаниям латышей, переживших оккупацию, у них все более создавалось впечатление, что «немцы относятся к латышскому народу, как к рабам»[1035]. 12 марта 1942 г. на проведенном германскими властями совещании по вопросу о взаимоотношениях с местным населением бургомистр Риги Беннер отметил: «Ранее хорошие отношения между немцами и латышами постоянно ухудшаются… Среди латышей отмечается большое беспокойство и раздражение, вызванные неправильными методами управления, применяемыми германскими властями». Беннер упомянул, что латыши восприняли как оскорбление осуществленное германскими властями переименование улиц Риги. Нацистские администраторы также выявили, что ранее позитивные настроения сельских жителей «быстро ухудшились», а в городе «развилось пассивное сопротивление»[1036].

Основное недовольство эстонского населения было вызвано отсутствием перспектив независимости Эстонии. Это недовольство особенно возросло после заявления генерального комиссара К. Лицмана, которое он сделал в июле 1942 г. перед собранием учителей в Вильянди, о невозможности восстановления эстонской независимости. В рамках празднований первой годовщины «освобождения Эстонии от большевизма» эстонские политические круги пытались делать акцент на собственном вкладе эстонцев в «освобождение», считая, что «участие немцев было лишь небольшим». Германская пропаганда, которая требовала проявлений «чувства благодарности эстонцев к немецкому народу» за «освобождение», выглядела в глазах населения «принужденно и неловко и оставалась… без резонанса». По данным оккупационных властей, к августу 1942 г. осуществляемая ими в Эстонии пропаганда имела «относительно слабое влияние». Особенно «враждебное к немцам настроение» было выявлено среди интеллигенции, которая сделала вывод, что «Эстония противозаконно присоединена к Германии, а эстонские граждане… не пользуются теми же правами, что немцы». «Эстонское самоуправление» («Директорат») воспринималось широкими кругами населения как «марионеточное». Распространялись слухи, что оккупанты направляют эстонские «добровольческие формирования» на самые трудные участки фронта, при этом вооружая их только советским трофейным оружием[1037]. Многие эстонцы осознавали, что немцы испытывают к ним «историческую ненависть», которая была только внешне «замаскирована»[1038].