Нацистская оккупация и национальный вопрос

В Эстонии в 1942 г. появились антигерманские издания («Власть и государство», «Посмотрите фактам в лицо» и др.), распространители которых были арестованы. Отличительной особенностью ситуации в этом регионе были ожидания помощи от Финляндии. Германские власти осознавали это и рассматривали финскую пропаганду как «враждебную» (несмотря на то что Финляндия была союзником Германии), так как эта пропаганда «направлена на дистанцирование эстонского народа от целей германской политики». В Эстонии распространились слухи о «предполагаемом вмешательстве… Финляндии в дальнейшее развитие будущего Эстонии», в том числе предоставление ей независимости или включение в состав «Великой Финляндии». Последняя идея стала очень популярной, в том числе среди эстонцев в коллаборационистских формированиях. С Германией же предполагалась «лишь рассудительная дружба и общий экономический базис». Тем не менее к сентябрю 1942 г. обсуждение вопроса о присоединении Эстонии к Финляндии или некоему «северному блоку государств» сошло на нет. Определенные надежды эстонцы возлагали также на помощь со стороны Великобритании, особенно с лета 1942 г. Некоторые из них считали, что ввиду стягивания германских войск на юг СССР для Великобритании наступил «подходящий момент», чтобы разместить свои войска в Швеции для последующего наступления на Германию[1063].

Деятельность несоветских польских подпольных организаций в западных областях Украины, Белоруссии и на Виленщине координировалась Делегацией польского эмигрантского правительства (с 1939 г. находилось в Лондоне), военной силой которой была Армия крайова (АК)[1064]. Однако последняя выступала против вооруженной борьбы с оккупантами, призывая «ждать с оружием у ног». До середины 1943 г. несоветское польское сопротивление действовало разрозненными группами[1065].

Однако самым большим препятствием для реализации германской политики стали не ее недостатки, а просоветский настрой значительной части русского, украинского (Центральная и Восточная Украина) и белорусского (Центральная и Восточная Белоруссия) населения, особенно ярко выраженный среди молодежи и лиц среднего возраста[1066], которые в морально-политическом отношении были наиболее «советизированы». Этот настрой, а также рост недовольства оккупацией были использованы советскими властями в формулировании и воплощении в жизнь мер контрпропаганды.

Определенную эффективность советской пропаганды на оккупированной территории уже в первый период войны признавали сами германские власти. 22 июня 1942 г. руководитель СС и полиции РК «Украина» Х.А. Прютцман отметил, что «значительный процент украинцев, русских и поляков распространяет вражескую (то есть советскую. – Ф.С.) пропаганду и тем самым вызывает волнения и беспорядки». В августе того же года нацисты выявили, что в оккупированных районах Ленинградской области «советская пропаганда… постоянно имеет успех, так что… население воздерживается от сотрудничества с германскими органами»[1067]. Жители Калужской и Орловской областей поддерживали советских партизан, ждали сведений с «Большой земли» и доверяли им. После прочтения речей И.В. Сталина от 6 и 7 ноября 1941 г. жители Орловской области стали создавать партизанские отряды[1068]. Германские власти выявили, что русское население Прибалтики проявляло «симпатии к коммунистам»[1069], причиной чего были не только просоветские настроения, но и национальный гнет. Определенный «уклон» в советскую сторону был отмечен и среди ранее антисоветски настроенной части русских. Так, группа полицейских из деревни Рамасуха Почепского района Орловской области прислала в местный партизанский отряд записку: «Если советская власть обещает отменить колхозы, мы перейдем к вам»[1070]. Очевидно, другие аспекты советской политики резких возражений у них не вызывали.