Нацистская оккупация и национальный вопрос

Германская политика дискредитации ОУН в 1943 г. получила новое наполнение. В пропаганде стал шире использоваться тезис о том, что оуновцы являются не украинскими, а «галицийскими» националистами, или «галицийскими подстрекателями»[1276] (таким утверждениям способствовало то, что Галиция не входила в состав РК «Украина»). Осенью 1943 г. были арестованы националисты Т. Боровец и О. Штуль, 26 января 1944 г. – А. Мельник и Д. Адриевский[1277]. Очевидно, это было сделано с целью предотвратить их «подрывную деятельность» в тяжелых военно-политических условиях, которые сложились для оккупационных властей на Украине. Преследуя украинских националистов, нацисты в пропагандистских целях обвиняли советскую власть в том же. Утверждалось, что большевики «десятки лет наполняли… тюрьмы ГПУ – НКВД и далекие лагеря на севере осужденными за национализм украинцами». Нацисты уверяли, что для СССР «не существуют и не будут существовать украинские национальные интересы»[1278].

В Белоруссии «заигрывание» германских властей с местным населением выразилось в создании органов «самоуправления». В июне 1943 г. была сформирована Белорусская рада доверия (БРД) – совещательный орган из представителей белорусской общественности во главе с В. Ивановским. Главной задачей БРД была разработка форм и методов борьбы с советскими партизанами. В декабре 1943 г. БРД была реорганизована в Белорусскую центральную раду (БЦР) во главе с Р. Островским[1279].

Пропаганда доктрины «Новой Европы» в Белоруссии сопрягалась с утверждениями, основанными на нацистской идеологии, которые были апробированы еще в первый период войны. Утверждалось, что белорусы – это народ «чисто арийского происхождения», который должен иметь свое «жизненное пространство»[1280].

Антирусская пропаганда в Белоруссии стала осуществляться в завуалированной форме (как «антимосковская»). Германские власти подчеркивали, что «антивеликорусская белорутенская пропаганда не должна останавливаться»[1281]. Была усилена антипольская пропаганда – очевидно, в связи с активизацией деятельности АК в 1943 г. Часто антирусские и антипольские посылы давались в материалах пропаганды совместно – например, что «белорусский народ… свыше трехсот лет угнетался поляками и москалями»[1282]. Германские власти призывали белорусов «под руководством Германии… противостоять московитам (великороссам) и полякам»[1283].

В нацистской политике в Прибалтике было усилено педалирование «общности с Германией». Оккупанты побуждали прибалтов крепить «политическое и организационное единство и содружество с Великогерманским рейхом», опираясь на «по-прежнему живую 700-летнюю общую историю»[1284]. Литовцев уверяли, что они всегда «стремились… к западу, к представителям западноевропейской культуры» (под которыми понимались немцы). Особое внимание было уделено пропаганде среди молодежи – в частности, оккупанты утверждали «о дружбе… латышской и немецкой молодежи». Преподавание истории в прибалтийских школах было «полностью «онемечено»[1285]. С педалированием «прогерманского фактора» была тесно связана пропаганда идеологии национал-социализма[1286], а также «спасения» прибалтов Германией от «гибели» в СССР[1287]. В Эстонии объявили, что «эстонский народ не может существовать самостоятельно, а лишь в дружбе с большим государством», то есть Германией[1288].

Созданное в Прибалтике «самоуправление» подавалось оккупантами как некая форма национальной государственности Литвы, Латвии и Эстонии, а также уважения «национальных особенностей» их народов. Нацисты провозгласили, что «Латвия находится под защитой Великого рейха» якобы как инкорпорированная в него «самостоятельная страна с самостоятельным правительством», а также предписали пресекать «всякое вмешательство в… дела» местного «самоуправления»[1289]. Разумеется, по замыслу оккупантов предоставленное прибалтам «самоуправление» не должно было превратиться в нечто большее, и поэтому в этом регионе была усилена борьба с националистами – особенно теми, которые муссировали вопрос о независимости. Так, в Латвии летом 1943 г. германские власти приняли решение о депортации «ненадежных семей» из приграничных районов[1290].