Нацистская оккупация и национальный вопрос

Оккупанты заигрывали с мусульманами Северного Кавказа, предоставив «свободу вероисповедания» и демонстрируя уважение к исламу: так, нацистская пропаганда сообщала о том, что в Берлине есть мечеть и мусульманское кладбище[1375]. В декабре 1942 г. в Кабардино-Балкарии и Карачае было организовано празднование Курбан-Байрама, посвященное «освобождению от большевиков», в котором приняли участие представители германского командования[1376]. «Мусульманский фактор» использовался в нацистской пропаганде и после отступления с Кавказа: так, 26 февраля 1943 г. она сообщила о мифической «резне мусульманского населения в СССР», якобы осуществленной в качестве мести за то, что «мусульманское население симпатизировало германским и союзным им войскам»[1377].

Оккупационные власти разрешили буддистам «свободное отправление религиозного культа». Импровизированные храмы были открыты в населенных пунктах Калмыкии (Яшкуль, Оргакин, Ики-Бурул, Бага-Чонос), а также Калмыцкого района Ростовской области[1378]. При «Калмыцком добровольческом корпусе», созданном оккупантами, состоял лама Г.Н. Батыров (бывший лама Шебенеровского хурула)[1379]. После освобождения национальных регионов Северного Кавказа и Калмыкии Красной армией (к февралю 1943 г.) значимость исламского фактора в германской политике существенно снизилась, а буддийского фактора фактически сошла на нет.

В целом во второй период войны в религиозной ситуации на оккупированной территории СССР возник кризис. Во-первых, ему способствовала противоречивость, которой с самого начала оккупации характеризовалась германская религиозная политика. Эта противоречивость проявилась в том числе в противостоянии разных ведомств рейха. Например, инициатива Министерства «восточных территорий» по созданию объединенной Украинской православной церкви во главе с патриархом не увенчалась успехом из-за противодействия со стороны руководства РК «Украина»[1380].

Во-вторых, реальное отношение к германским властям со стороны церковных иерархов изменилось в худшую сторону. Глава УАПЦ архиепископ Поликарп, ранее приветствовавший оккупантов, теперь протестовал против их брутального обращения с населением Украины[1381]. Руководитель УГКЦ митрополит А. Шептицкий разочаровался в германской власти и утратил свой германофильский настрой[1382], в том числе из-за нацистской политики уничтожения еврейского населения. Он был встревожен вовлечением украинской полиции в эти акции и даже направил Г. Гиммлеру письмо с требованием прекратить эту практику. Германские власти выявили, что к концу 1943 г. Шептицкий стал считать нацизм худшим злом, чем коммунизм[1383].

Церковный сепаратизм, который поддерживали оккупанты, также способствовал эскалации религиозного кризиса. На Украине продолжалась борьба УАПЦ с УПЦ, которая часто делалась руками оуновцев, которые заставляли духовенство совершать службы на украинском языке и убивали тех священников, которые не разделяли националистические взгляды[1384]. 7 мая 1943 г. был убит глава УПЦ архиепископ Алексий (Громадский), в сентябре 1943 г. – глава Владимиро-Волынской епархии УПЦ епископ Мануил (Тарновский)[1385]. В Белоруссии архиепископ Филофей (Нарко) и его соратники, стремясь к «белорусизации» церковной жизни и агитируя против Московской патриархии, пытались заменить русских священнослужителей на белорусов, сеяли вражду между священниками Западной и Восточной Белоруссии[1386].

Таким образом, масштабность германской религиозной политики во второй период войны не была широкой, хотя сами по себе последствия «религиозного возрождения» на оккупированной территории были довольно значительными. Несомненно, что оно оказало заметное влияние на изменение религиозной политики советского руководства[1387]. Вариативность германской религиозной политики также была невысокой. Хотя оккупационные власти пытались использовать конфессии в своих интересах, противоречивость и манипулятивность нацистской политики привели к углублению религиозного кризиса.

Эффективность германской политики во второй период войны существенно снизилась. Оккупационные власти стали терять позиции в религиозной сфере, которые они завоевали в начале войны с объявлением религиозной свободы. Этому способствовали эскалация религиозного кризиса, неприятие православным населением попыток использовать Церковь для ведения антисоветской[1388] и антирусской пропаганды[1389], а также оскорбительное отношение германских военнослужащих к священникам и верующим, святотатство по отношению к храмам, которые оккупанты занимали под кабаки и конюшни[1390], и иконам, которые сжигали в печах, как дрова. В Прибалтике недовольство населения вызвало проведенное оккупантами изъятие церковных колоколов[1391].