Нацистская оккупация и национальный вопрос

Эффективность советской религиозной политики на оккупированной территории СССР была высокой. В результате совместных действий советских пропагандистов и иерархов Церкви с 1943 г. доля сторонников Московской патриархии среди клира оккупированных областей постоянно росла. Многие сельские священники, в частности в Белоруссии, стали согласовывать свои действия с партизанами[1418], а храмы превратились в центры русского национального самосознания, проявления патриотических чувств. Вокруг них сплотилась значительная часть населения[1419]. Так, по данным советских партизан, в Пинской области духовенство в начале войны «оказывало… услуги немцам». Однако после того как партизаны провели разъяснительную работу и доказали священникам, что, «помогая немцам, они изменяют своему народу, родине и в этом случае не могут быть попами, а только предателями своего народа», священники «начали работать против немцев в пользу партизан». В частности, они проводили молебны за партизан, выведывали на исповеди у коллаборационистов их настроения, зачитывали послания иерархов РПЦ[1420]. Даже некие «русские националисты», пропагандировавшие борьбу «против большевиков и немцев», в своих листовках, распространенных на оккупированной территории СССР, признавали, что «Советы… провозгласили религиозную свободу»[1421].

В то же время масштабность советской религиозной политики была не очень широкой – она касалась в основном пропагандистской сферы и легализации отношений между государством и конфессиями. Реальное улучшение положения религиозных организаций коснулось отдельных сфер их деятельности (восстановление духовных семинарий, религиозных изданий и т. п.), но не было широким на «низовом уровне», так как количество открытых храмов было небольшим. На оккупированной территории советская религиозная политика заключалась в основном в широкой патриотической пропаганде, которая велась от имени конфессий. Вариативность советской политики проявилась в том, что политика на освобожденной территории СССР, где значительными были последствия «религиозного возрождения», отличалась от политики в тыловых регионах страны.

§ 4. «Добровольно-принудительная» мобилизация: национальный фактор в военном коллаборационизме – РОА и «легионы»

К началу 1943 г. численность подразделений вермахта, укомплектованных представителями народов СССР (с августа 1942 г. они получили наименование «восточные войска»), составляла 130–150 тыс. чел.[1422] Кроме того, продолжали активно функционировать местные «службы охраны порядка». В январе 1943 г. в ОКХ было создано «Управление восточных войск» во главе с генерал-лейтенантом Х. Хельмигом[1423]. Состав этих вооруженных формирований был определен следующим образом: «Сумма всех входящих в немецкую армию и в добровольческие боевые соединения русских добровольцев обозначается как «Русская освободительная армия», украинцы составляют «Украинскую освободительную армию», представители тюркских народов составляют «грузинские, азербайджанские, армянские, туркестанские, северокавказские[1424], волжско-татарские легионы», казаки составляют отряды донских, кубанских, терских и т. д. казаков»[1425].

В начале 1943 г. в связи с ухудшением положения на фронте и истощением людских ресурсов Германии нацистские власти приняли решение о форсировании «добровольно-принудительной» мобилизации населения оккупированной территории СССР, которая была начата с регистрации мужчин в возрасте от 14–18 до 45–60 лет. Затем была объявлена мобилизация в полицейские и «охранные части» под угрозой подвергнуться расправе как «партизан» и спровоцировать репрессии в отношении своей семьи. Сначала эти меры были приняты в прифронтовой полосе, а затем мобилизация на военную службу или трудовую повинность была объявлена во всех остальных оккупированных областях[1426].