Нацистская оккупация и национальный вопрос

Реформа советской политики оказывала воздействие на религиозную ситуацию в оккупированных регионах страны в нескольких аспектах. Во-первых, был четко обозначен отказ руководства СССР от искоренения религии, что в условиях коренного перелома в войне уже не могло рассматриваться как проявление «слабости» или вынужденных уступок со стороны советского правительства. Во-вторых, церковные сепаратисты на оккупированной территории получили однозначный сигнал, что их устремления, направленные против РПЦ, воспринимаются советским правительством резко отрицательно. В октябре 1943 г. советское руководство приняло решение о прекращении православного сепаратизма в тылу СССР, приняв меры к форсированию «распада Обновленческой церкви»[1403] и возвращения ее приходов в лоно РПЦ. Хотя в ноябре 1943 г. при поддержке И.В. Сталина Синод РПЦ признал автокефалию Грузинской православной церкви (де-факто она была восстановлена в 1917 г.), положение грузинского православия, имевшего более древнюю историю, чем русское, должно было оставаться исключением, а не прецедентом[1404].

Одновременно с заключением «конкордата» с РПЦ произошла официальная нормализация отношений советской власти с другими конфессиями, в том числе евангелической[1405], армяно-григорианской церквями[1406] и исламом[1407]. На проведенном в Ташкенте 15–20 октября 1943 г. первом курултае улемов Средней Азии и Казахстана было принято обращение к верующим мусульманам Крыма, в котором говорилось, что нацисты поставили своей целью осквернить мусульманские святыни, а также считают «восточные, мусульманские народы – обезьянами». Обращение утверждало о ликвидации оккупантами «национальной самостоятельности крымских мусульман» и об их издевательствах над мусульманскими «бытовыми обычаями и религией». Возможности протестантских религиозных центров были использованы при борьбе с уклонением баптистов и евангелистов, проживавших на освобожденной территории СССР, от военной службы. В декабре 1943 г. НКГБ СССР распространил среди протестантов патриотическое обращение «по военному вопросу» от имени «Всесоюзного совета евангельских христиан и баптистов» (ВСЕХБ)[1408].

Несмотря на существенное улучшение положения РПЦ и других конфессий, изменения в советской религиозной политике в целом носили пропагандистский характер. 26 ноября 1943 г. СНК СССР издал постановление «О порядке открытия церквей», согласно которому решение об открытии каждого конкретного храма должно было рассматриваться совнаркомами республик и облкрайисполкомами, а затем утверждаться в Совете по делам РПЦ. В то же время отказ в открытии храма утверждался гораздо проще – на месте[1409]. Совет по делам РПЦ руководствовался прямым указанием В.М. Молотова, данным осенью 1943 г.: «Пока не следует давать никаких разрешений на открытие церквей… Открыть церкви в некоторых местах придется, но нужно будет сдерживать решение этого вопроса Правительством»[1410]. В итоге из поступивших в 1944–1945 гг. в Совет по делам РПЦ 5770 ходатайств об открытии храмов было удовлетворено только 414[1411], то есть 7,2 %.

На территории, освобожденной от оккупации, «религиозное возрождение» представляло серьезную проблему для советской власти[1412], в связи с чем было принято решение проводить религиозную политику в освобожденных регионах с осторожностью. Так, например, в Курске почти все открытые во время оккупации церкви продолжали работать и после освобождения[1413]. В первое время не подвергались преследованиям и некоторые церковные сепаратисты. Так, архиепископ Феофил (Булдовский) после освобождения Харькова в августе 1943 г. получил просьбу от советского командования «управлять приходами, которые освобождены и которые будут освобождаться постепенно». Тем не менее власти сразу же начали проверку деятельности сепаратистов, особенно тех, среди которых бытовали националистические устремления[1414]. В ноябре 1943 г. Феофил был арестован НКГБ и позднее скончался в тюрьме.

Восприятие германскими властями перемен в советской религиозной политике в целом соответствовало тому, что говорила о ней нацистская пропаганда. Оккупанты сделали вывод, что «нельзя поверить в эволюцию» советской власти, а «все уступки в сторону Церкви со стороны большевистского государства поэтому являются временной концессией, которая позднее будет отменена»[1415]. Аналогичным образом была воспринята новая религиозная политика СССР многими представителями русской эмиграции, включая руководство и рядовых клириков РПЦЗ[1416], а также в католической церкви[1417]. Хотя такие выводы во многом соответствовали действительности, они не могли умалить того воздействия, который произвела реформа советской политики на настроения верующих в тылу СССР и на оккупированной территории.