Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Речь идет о таком состоянии, которое часто определяется как полудремотное состояние сознания, day-dreaming, – то ли на выходе из сна, то ли при погружении в него. Гоголь часто прячет сновидный переключатель, только потом, по ходу действия повести или пьесы, обнаруживается (и весьма неожиданно) вся необычность, неестественность, чудность происходящего. При взгляде микроскопически точном, глазе-прищуре, верным мелким деталям, эффекта зачарованности не возникает, и даже выявляется дистанция, которой оперирует наблюдатель, стремясь остаться свободным от того, что он видит. На самом деле и этот взгляд зачарован видимым, ведь он видит только то, что способно «крупно броситься в глаза». Другими словами, объект, от которого исходит эта зачарованность, не находится вне сознания, которое его воспринимает. Когда Гоголь ухватывает некую деталь, он тут же вводит ее в другой масштаб, гиперболический, лишает правдоподобия сравнением, например, в стократ увеличивает ее размеры или замещает невероятным, «баснословным» эквивалентом. Все для зачарованного предстает в виде пятен (свечений, сгущений, сжатий, вытягиваний и т. п.). Оказывается у любой вещи, самой обыденной и известной, есть еще другая сторона, совершенно магическая, «чудная и странная», чарующая нас ужасом. Тест Роршаха мог бы указать на особенности этой зачарованности сознания выбранным объектом, когда объект лишь пятно, имеющее мало сходства с реальным объектом, от которого он получает свое имя. Всеобщая зачарованность: Ак. Ак., Чартков, Поприщин также околдованы, как пан Данила, Хома Брут-философ или тот же прыткий дед из «Пропавшей грамоты». Зачарованный – тот, чьим вниманием завладевает видимое, оно захватывает сознание, подчиняя себе, прекращая его избирательную активность. В реальном пространстве – поступки, в чудном – только движения, скрывающие недвижимый мир (мнимая психомоторика образа).

V. Черт повсюду. Страх

Ведьм такая гибель, как случается иногда на Рождество выпадет снегу: разряжены, размазаны, словно панночки на ярмарке.

Н. В. Гоголь

Так, в конце XVI в. венский эпископ Гаспар Нейбек в церкви Святой Варвары «изгнал» из шестнадцатилетней девушки 12 652 черта.

В. Зотов. Документальная история черта.

«Исторический вестник» (1884)

1. Образы своего/другого/чужого

Образ автора-рассказчика у Гоголя, расслаиваясь во времени, меняется: в области чисто поэтического вымысла он один, но в письмах и воспоминаниях современников – уже иной. Можно, конечно, ограничиться формулой «авторской вненаходимости» (М. Бахтин) и представить гоголевского рассказчика нейтральным наблюдателем. Но этого недостаточно. Повествованию Гоголя, если мы будем учитывать все три стадии, которые оно вынуждено было пройти, приходилось задерживаться на границах, разделяющих области бытования своего и чужого. Границы между областями можно удержать на основе экзистенциального модуса присвоения. Так, свое – это то, что присвоено, освоено, поглощено, то, что самое ближайшее, и что не может быть лишено качеств быть о-своенным, или особствленным (если использовать термин М. Хайдеггера). Свое, мое, мне, собственное – это и есть область самоидентичности, отношения к себе в режиме непрерывного присвоения (ощущений, чувств, переживаний, движений и событий). Область другого – это невозможность присвоения того, что мне не принадлежит, и чему я никак не могу принадлежать. Однако свое отделяет от другого хрупкая граница. Другой включается в свое на правах выбора новых возможностей быть собой. Другой (как субъект и мое альтер эго) – это свой, но еще не присвоенный. Так, мы часто повторяем: «это мне не свойственно…», «это на меня не похоже…», «даже не знаю, как это получилось…», или «я был тогда сам не свой…», или «остаюсь при своем (мнении)», или «давай поговорим по-свойски». При-своение или о-своение – это быть при себе и для себя своим, быть собственной собственностью. И что самое важное: другой, неопределенный и ускользающий, требует себе в контрагенты устойчивое и затвердевшее «я» – центр индивидуации. Явление другого как раз и говорит о том, что такое «я» могло сформироваться только одновременно с этим центром.