Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

С феноменом чужого все не так очевидно. Чужой – тоже другой, но такой, с которым нет коммуникации («обратной связи»), нельзя отождествиться с его позицией, присвоить ее, ведь нельзя быть чужим самому себе (если, конечно, ты в «здравом уме»). Тот, кто себе свой, может быть и другим себе, но не может быть чужим. По отношению к автору-рассказчику Гоголь, как биографическая личность, выступает этим другим. Вот почему под «вненаходимостью» следует понимать не нейтральность позиции, не потенциальную возможность автора быть в любом месте и времени повествования, а то, что этот неологизм буквально означает: быть не там и не здесь, а всегда на переходе, «между». Это значит, что образ автора – подвижная точка, в которой разом касаются друг друга две несовместимых в одном измерении кривые. Другими словами, эту точку не занимает ни биографический или исторический автор по имени Гоголь, ни идеальный или универсальный наблюдатель, а лишь тот условный субъект, который в данный момент способен разрешить остроту миметического кризиса, т. е. стать другим самому себе (и восстановить внечувственное подобие для всего разнообразия мира чувственного, если оно утрачено).

В малороссийских повестях Гоголь как автор отождествляет себя с этнографическим наблюдателем, мифографом, собирателем народных поверий, говоров и «сказаний». На этой стадии развития авторского образа в полноценную фигуру рассказчика (обладающего сказовой формой) тема своего/другого остается одной из определяющих. Волшебный мир хуторской и мелкопоместной усадьбы, близкий и понятный, отграниченный от всего неблизкого и чужого, пребывающий вне времени, сверкающий красками, ясный днем и ночью. Мир шарообразный, мир-полусфера, зеркальный, – все пребывает внутри его и отражается как в микрокосме. Вот почему он кажется столь неподвижным и замкнутым. Ничто не движется, все равно всему, каждое место заменимо, все заполнено, поэтому движение – лишь обмен местами. Движение как чудо. Мир чистых подобий – это и есть кукольный мир. В нем нет отрицания, и все оппозиции подчинены примиряющей мифограмме: здесь все свое, в том числе и другое, чужого нет. Мне кажется, сложением своего и другого мы постигаем смысл чудного.

Можно говорить о неявных и скрытых тенденциях, которые с большей или с меньшей силой проявляются в ранних произведениях, со второй части «Хуторов близ Диканьки» и «Миргорода» («Вий», «Страшная месть», прежде всего)[215]. Однако решительные изменения начинаются с петербургских повестей. Повествовательная форма начинает все более активно и с драматическим напряжением использовать оппозицию своего/чужого, минуя посредническую функцию другого. Выявляется целый ряд образов, которые предстают как силы чужого, получающие определенную автономию от «своего» и непредсказуемость. «Свое» подвергается отрицанию, оспаривается, нейтрализуется. Направление присвоения меняется, теперь оно получает обратный ход: я чужой себе, я принадлежу не себе, а тому пугающему чужому, кто отнимает у меня возможность присвоения, т. е. возможность быть-при-себе. Именно тот другой, ставший чужим, присваивает меня. Настоятельно утверждается граница между всем своим и всем чужим, – всем тем, что не может быть присвоено, от чего отстраняются, что осмеивается, что низводится к низшему, «нечистому», недостойному, наконец, то, что страшит и убивает страхом. Смена другого чужим меняет всю картину гоголевского мира. Чужое страшит и обещает приход великого Страха, и собирается он в одном, повсюду проникающем и текучем образе, – фигуре Черта, чертей и чертовщины. Черт мигрирует по границе между «своим», «другим» и «чужим». Все, что образует область чужого, чуждого, незнакомого, так или иначе связано с силами демоническими. Черт Вакулы, «добрый малый», можно сказать, богобоязненный, готовый оказать посильные услуги людскому роду, он – тот «другой», который не пугает, тот «другой», который стал «своим». Да и куда деться ему, черту, в этом шаровидном мире, где все друг в друге отражается и прячется. Но, это, конечно, не нос-черт майора Ковалева, не черт в демоническом образе старика с «человеческими глазами» на портрете Чарткова.