Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Только черт может быть/притворяться одновременно и чужим, и своим. Разделяя, он участвует в обеих областях: в одном случае, как явный образ, в другом, как неявный, скрытый и трудно обнаруживаемый. Повторяется один и тот же набор имен: немец, например, как имя для всего ино-странного и чужого, сливается с чертом, хотя и является в человеческом облике. Далее, черт в самых причудливых разноличиях (от русалок и ведьм до колдунов), он – неженщина и не-мужчина, иногда баба, служащая черту, и выражающая игру его искушений, настроений и козней. Все, что относится к области отрицания и выражено высказыванием: «это не мы, не мое, не твое, не его, не их, это не наше», – можно назвать границами областей чужого: не немец, не баба, не свинья, не жид, не москаль, не цыган; мы не они, ни те, ни другие. По мнению Белого, «…“чорт” Гоголя – стилистическое соединение наблюдений над свиньей и над страхом перед “москалем”, “немцем”, “жидом” и “цыганом”; он – стилизация страха: перед всем чужеродным; “принимал… собственную свитку, положенную в головах, за свернувшегося чорта”; сперва под чорта стилизуется свитка; потом надевается она на свинью (при помощи цыгана), и, наконец, “свитка на свинье” – постоянный орнамент; “чорт” – стилистическая надстройка над “субъективным зрением”»[216]. Ксенофобия, окрашенная ностальгией по гармоническому началу древнего мифа: нет отдельного я, но только мифически родовое мы. Но кто это мы, которое должно стать я? Из описания областей явления чужого по ранним повестям Гоголя не совсем ясно, что же относится к областям своего, самого ближайшего, т. е. к авторской самоидентичности (да и допустимо ли представление о «я» в гоголевской системе ценностей?). Можно выделить у Гоголя две стадии развития внутреннего образа «я-единства» (не «эго-идентичности», не Selfldentity, или «самости», Selbstheit). Первая покрывает собой время творчества от петербургских повестей, включая первый том «Мертвых душ», вторая начинается с «Избранной переписки» и там же заканчивается… На первой формируется представление о чужом посредством мифологемы мы-они (свое/чужое), и только на второй делается попытка выработать отношение к собственному образу и обозначить место «своего» в структуре эго-отношений: «я-(как) другой»… Здесь еще нет субъективности переживаний, скорее слабая попытка соотнестись с собой свое «я», заново присвоить собственный образ (получивший публичную значимость). Гоголь входит в роль особого избранного… становится «национальным гением»; появляется ложная моральная форма, присвоенная и надетая с чужого плеча. Но это, по крайней мере, хоть как-то объясняет его позднее религиозное морализаторство. Второй том «Мертвых душ» заранее наделяется историческим и моральным смыслом (в отличие от первого), утрачивая свою замечательную гротескно-анекдотическую кукольную пластику, смеховое начало, «веселость» и игру. И автор второго тома теперь иной, не пересмешник и мим, не колдун и игрок, а назидатель морального чувства («патриот», «государственник», «религиозный деятель», «аскет» и пр.). И литература – более не литература, а Божий Суд. Позднее религиозное обращение Гоголя – отчасти следствие той роли, которую ему навязывало петербургское высшее общество того времени. И он принял ее как высшую миссию, которую, как ему казалось, в качестве «великого писателя», должен был осуществить[217].

2. Орнитофания. Позы зоркости и свободы

…мое птичье имя…

…блестит речное зеркало, оглашенное звонким ячаньем лебедей, и гордый гоголь быстро несется по нему…

Гоголь большой – в большую утку, белого цвета с красными перьями. Около головы вроде манжет, ноги в заду к самому хвосту. Трудно застрелить, потому что, едва завидевши, опускаются всем телом вниз, и только одна шея наверх воды. Бегать на суше не может. Плывет гордо и быстро, поднявши длинный нос. Детей иногда кладет себе на спину и с ними плывет. Ныряет далеко, и под водою долго.

Гоголь малый – тех же свойств, малень (кий).Н. Гоголь