Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Современные этологи полагают, что только птицы и человек способны к полному подражанию. Что это значит – «полное»? Кому и как подражает, например, певчая птица? Отдельной способности к звуковой имитации было бы недостаточно (т. е. без учета оптически-моторных эквивалентов). Птица, можно сказать, никому не подражает, объектом подражания для себя является она сама. На это давно указывал Гейнрот, говоривший о «самоподражании»[219]. Одна и та же модель примитивного мимесиса: использование врожденного акустического шаблона. «У многих видов свойственное виду пение является “врожденным”, поскольку оно более или менее нормально развивается также у птенца, изолированного от звуков. Но при этом моторика пения никоим образом не задана в виде наследственной координации; у птицы имеется врожденный акустический шаблон (“template”), который точно так же, как рано услышанная последовательность звуков, переводится под контролем слуха в моторику пения методом проб и ошибок»[220]. Итак, подражание себе – это не подражание чему-то или кому-то, а только готовность подражать (чему угодно, как угодно, без всякой цели, намерения и плана). Отсюда миметический посыл, нацеленный на определенный вид и манеру подражания. Когда Гоголь подражает, то он подражает людям так, как если бы был птицей (или другим животным), но, будучи птицей, подражает так, как если бы был чем-то большим, нежели птица или человек: «…товарищи его любили, но называли: таинственный карла». Имя главного персонажа «Мертвых душ» ведь Чи-чи-ков, имя, которое щебечет…[221]. Гоголь не подражает буквально, а соотносится через моменты подражания с разными областями и символами литературной реальности. Подражать другому как птица, подражать без принуждения и смысла, а только ради звуко-артикуляционной или мимическо-двигательной радости, это значит и быть птицей. Подражать – это существовать. Другой – не вне, а внутри самого подражающего существа, он – образец, шаблон, эквивалент; то, чему подражают, но что не превращается в продукт подражания, а так и остается источником подражания. Это важнейший момент, как мне кажется, в понимании гоголевской техники подражания, ее дальнейшей эволюции к позднему кризису, знаменующему отказ от миметической способности (с утратой чувства письма). Поведение позднего Гоголя отвергается обществом как чудачество, гордыня, небрежение и безумие, он уже не птица, он отказывается от подражания себе и идеализирует православные образцы не-подражания («святость»). Способность к подражанию осуждается.

Подражают Другому (не птице или человеку), поэтому подражание непрерывно, ибо оно воспроизводит нас в качестве других по отношению к самим себе. Тогда «природный» мимесис, или птичий, и есть способность проявлять в себе другого; активное подражание чему-то неопределенному, а не выделенному объекту или образцу. Гоголь похож на птицу, но из этого вовсе не следует, что он и есть птица[222]. Важно не то, что Гоголь похож на птицу (даже если и похож) или что он ведет себя как птица, точнее сказать, – птицей, а то, что образ птицы посредствует в представлении других образов (и прежде всего «человеческих»). Гоголь-пересмешник, мим, тонкий имитатор звуковых и пластических происшествий и есть птица: вот кто подражает себе столь же непосредственно, как птица[223]. Косвенное подтверждение этому можно найти в следующих образах гоголевского тотема птицы.

(1) Птица-нос. Современники Гоголя, не сговариваясь, отмечали нечто совершенно птичье в его облике: