Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

И кто же виноват в том, что Гоголь так страдает? Не только же этот злосчастный телесный орган, а скорее кто-то другой, тот чужой, который преследует людской род, устраивает козни, обольщает, опутывает ловушками, – не сам ли черт проник в него, завладел им и вот теперь играет там свадьбы. Можно даже сказать, вслед за проф. Ермаковым, что, в конечном итоге, план анальной эротики вытесняет все другие, а точнее, вытесняя, включает[297]. В сущности, мы здесь сталкиваемся с особой гоголевской топикой телесного низа. В центре мира располагается причудливо скрученная прямая кишка, которая, казалось, не должна соотноситься с «душевным» составом личности Гоголя, но соотносится. Если естественность работы органов питания и дефекации нарушаются, неизбежна регрессия к инфантильным уровням, к оставленному предыдущему опыту[298]. И дело не только в том, что непрекращаемые сетования Гоголя на плохую работу желудка, начиная с определенного времени, становятся совершенной манией, а в том, что через замещающую его модальность, открывается значение других телесных органов и их чувственных функций. Так, нос, помимо того, что приобретает значение фигуры (вместо тропа), имеет и определенную чувственную функцию: он не просто слышит запахи, но вбирает их в себя. Так, глаз, если и видит, то всегда так, чтобы или насыщаться видением до полного ослепления, или, напротив, извергать из себя видимое перечнем (коллекциями) фрагментов, сколков, остатков, всей этой микроскопии, которую взгляд извлекает своим затейливым крючком. Иначе говоря, действие внутреннего образа тела остается неизменно в границах этой амбивалентной модальности. Линия оральной фиксации восходит от желудка к всепоглощающему рту: от изысканных обедов до простой обильной еды и обжорства, рту говорящему и чревовещающему (т. е., удерживающему обертона сказа); с другой стороны, так же естественно движение, которое влечет вниз, к фекальным областям темного телесного низа, – линия анальной фиксации. Хотя топически органы определены, не следует удивляться тому, что сам Гоголь не различал их и постоянно смешивал. Один ряд («высший») им переписывался, совершенно неосознанно, в терминах другого («низшего»). Вероятно, здесь источник скатологического юмора.

Становление внутреннего образа тела у Гоголя представляется следующим. Сначала его убежденность в абсолютном воспроизводстве мира (его «перевариваемости») – способность к «вбиранию всего», всех вещей мира, как если бы будоражащий и разрушительный хаос мог быть упрятан в надежное место так, как кузнец Вакула упрятывал черта, а Солоха своих «гостей»; быть управляемым и в то же время оставаться миром-хаосом, игрой светлых сил, столкновений и борьбы. Однако далее: появление трещины между представлением о хаосе, рождающем все на свете, в том числе порядок мироздания, и темными первоначальными силами, поглощающими мир (стягивающими, наделяющими тяжестью и мраком, мертвым покоем). По мере ухудшения работы желудка Гоголь не в силах производить необходимые образы. Знаменитое гоголевское чревовещание теряет смысл. Другими словами, подлинный очаг производящих гоголевского «я», творческих сил, сокрытый в желудке, прекращает существовать. И трещина расширяется до пропасти: внутри единого образа связь между низом и верхом нарушается, светлая и радостная цветовая гамма исчезает, речь сдвигается в немоту, с решительным отказом от смеха и мимических возможностей, голодание (нескончаемые упражнения в воздержании, посты и прочее). Время тяжкой меланхолии. Истощение. Смерть.

Гоголь разрешает тему внутреннего телесного образа в каждом из своих произведений по-разному. Отделившийся орган может стать персонажем и даже пружиной гоголевского сказа. Так, в повести «Нос», естественно, самый настоящий нос – центр всех переживаний героя. Но «нос» – не как психоаналитический символ (что, правда, легко допустить), а как один из субститутов удвоения в личностной мифологии Гоголя. Смещение образов, превращение одних в другие, побуждают Гоголя к попыткам постройки некой эго-конструкции.

Карта 3: