Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Возможно, что фильм Вуди Аллена тонкая игра, пародия, обращенная ко всем этим героям массовой американской культуры начала – середины XX века. Перевоплощения Зелига столь же реальны и близки так называемой легендарной психастении, правда, получившей новые, но не менее поразительные результаты. Не быть собой, а быть всеми другими. Эффект десоциализующей мимикрии. Зелиг, попадая в чуждую и неизвестную ему среду, мгновенно перевоплощается, то в коммерсанта, то в гангстера, то в мексиканца, то в негра, то маляра, то в тучного, то в тонкого, бородатого или лысого, – в любого другого человека, причем, с дотошной имитацией его профессионального навыка. Все живое – лишь объект перевоплощения, самого Зелига нет, есть лишь мимикрирующая субстанция, которую не в силах удержать в общепринятой норме никакая целенаправленная социализация, предлагаемая обществом. В этом момент иронического сдвига: всем достается собственное эго как социальная маска, кроме Зелига. Несмотря на всю фантастичность его перевоплощений, они правдоподобны, и мы даже с удовольствием следим за ними: изменяется внешность (цвет кожи, осанка, вес, форма лица и его выражения, походка, так у Зелига вырастает борода в греческом ресторане, живот, как только он попадает в окружение людей, страдающих от ожирения); превращения затрагивают буквально все, в том числе манеру говорить, словарный запас, быстроту овладения новыми языками и пр. Например, поразительно быстрое и совершенно незаметное для окружающих овладение словарем ранее неизвестных терминов и понятий, он впитывает всю систему новых отношений, хотя и действует с чистого листа. И все-таки для человека-хамелеона есть ограничения. Ведь для него важно перевоплощаться не в одно, а во все[300]. Следовательно, уровень глубины перевоплощения контролируется недостаточно. Отсюда и постоянные разоблачения. Одно из первых – на бейсбольном поле, другое – неудачная имитация игры в оркестре (джаз-банде). Почему разоблачения следуют одно за другим? Вероятно, потому, что в момент перевоплощения он становится психическим автоматом, теряющим какую-либо способность себя оценивать, не воспринимающим всю сложность коммуникативной ситуации. Для Карла Зелига нет ничего, чтобы относилось к тому, чем он мог быть в прошлом. Человек без памяти, человек истинно настоящего. Никакого прошлого и никакого будущего, значит, нет и тела, которое принадлежало бы Зелигу. Рак-отшельник, меняющий свои раковины, потому что не имеет «своей»; вечно исчезающее существо, которое становится видимым в тот момент, когда исчезает. Быть ничем, а это и быть всем, – существовать наперекор требованиям, идущим со стороны институтов социальной идентификации. Каждый раз он должен исчезнуть в других телах, чтобы спастись от ненадежной пустоты, которую, вероятно, чувствовал, оставаясь на некоторое время в собственном образе. Итак, он бежит из собственного тела в тела других. Иного выбора нет, поскольку тело, которым он якобы владеет, которым наделен с рождения, не его, оно – орудие постоянного угнетения его полиморфной души.

На одном из сеансов терапии, находясь в глубоком забытьи, он выговаривает в шизофренической последовательности события детства, легко подводимые под фрейдистский слоган: «битый мальчик». Жил-был некогда мальчик, которого никто не любил, и которого все били… Детство, в котором все били друг друга кому ни лень и почем зря, в нарастающей прогрессии бредовых повторов, встречающихся в букваре: «меня бьет отец, бьет брат, бьет сестра, отец бьет мать, мать бьет сестру, соседи бьют отца и мать, мать, отец, сестра и соседи бьют меня…». Бьют все-таки кого? Бьют не меня, а что-то во мне, от чего и надо избавиться в первую очередь, бьют тело, которое следует ненавидеть и освобождаться от него тут же, как только представляется возможность. Бегство от себя, от собственного тела. Все беспризорники – это «битые мальчики и битые девочки». Нарушена одна из фундаментальных характеристик человеческого существования – доверие к собственному телу, позволяющее постепенно сформироваться личностному «я», которое в противном случае просто немыслимо. «Битый мальчик» спешит, он бежит в другие тела…