Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

В психоаналитических сеансах Зелиг обретает искушенность психоаналитика; его мнимое выздоровление завершается полной идентификацией с лечащим врачом, точнее, даже не с ним, а с тем профессиональным навыком, который ему самому предлагается в качестве психотерапевтического средства. До разоблачения злостного симулянта опять далеко. И только тогда, когда врач встает на место больного, показывая ему его поведение извне, со стороны, – это «разоблачение» может состояться. И вот решающий момент: больной сломлен, разоблачен, пути превращений и имитаций закрыты, ему не остается ничего иного, как только отождествиться с той конструкцией «я», что предлагается ему обществом в качестве психической нормы. Но это-то и самое невероятное. Разве можно обратить в новую веру того, кто поклоняется богам превращений и никогда не бывает у себя «как дома»? Фильм, как и подобает вудиалленовской продукции, чрезвычайно смешной (может быть, самый смешной). Любопытство по-прежнему вызывает не ироническая игра с реальным и фантастическим, не искусность в пародировании снобизма интеллектуальной элиты Нью-Йорка, а попытка указать на границы социальной мимикрии. Случай такой «небывалой» мимикрии описан как совершенно реальный, не по факту, а по конструкции и правилам применения всеобщей нормы социализации к отдельному индивиду: «Будь кем-то, но только не собой!».

Случай второй: «леди лилового цвета». Страх перед возможным шизофреническим распадом иногда делает страдающую личность изобретательной в поисках автопсихотерапии. Богатая эксцентричная американка объявляет себя «леди лилового цвета»: все, что есть в ее доме и на ней самой (кроме собственного тела и кожи) представляет собой гармонии лиловых тонов… Она различает где-то около 130 оттенков. Неустойчивость психического ядра личности (благодаря «богатству») легко компенсируется эксцентричностью: утонченной игрой подобий. Первоначальным качеством-подобием, которое успокаивает, выравнивает, перераспределяет качества враждебного мира, – и будет фиолетовость. Этот универсальный тон – условие, даже орудие внечувственных уподоблений. И как только широчайший спектр лилово-фиолетовых оттенков устанавливается, тут же личность получает возможность быть вне себя «как дома».

Внешнее, угрожающее окружение, становиться дальним, а ближнее наделяется теми спасительными качествами, которые позволяют эксцентрику двигаться как бы по двум орбитам психической жизни: орбите страха и орбите удовольствия. Когда я только внутри себя, я абсолютно одинок в своем противостоянии с миром враждебным и ужасным, но как только я в мире, который принимает меня, я вполне могу отказаться от самого себя, стать одним из качеств этого мира, стать леди лилового цвета. Исчезнуть и больше не появляться[301]. Парадоксальность смещения личности: здесь, где она поглощена собой и где она поистине безумна, где ее страдание невыносимо, где она только и может быть открытой Другому; и там, где безумие больной личности перестают различать, и даже его принимают в качестве нормы, видя в нем культурную форму эксцентричного поведения. Верность этому единственному, но тотальному цветовому обертону, окрашивающему мир, в котором никто не смог бы жить. В таком случае можно предположить, что именно единственно возможной формой мимесиса избирается здесь имитация некоего поведенческого образца. А образец здесь – богатство цветовой гаммы (личные гардеробы, одежда, утварь и вещи, все внутреннее убранство комнат, прибавить сюда общий дизайн дома), которое приравнивается к реальному богатству пациентки. Избыток психотерапевтических ресурсов, которыми располагает лиловая леди, позволяет ей придавать собственному заболеванию особую значимость. Имитируется возможность богатства преодолевать любые ограничения и даже патологию психической нехватки.